Кто заплатит за грехи?

Часть 3

16

Заелозивший в кармане телефон вырвал меня из тумана прошлого.

Я ответил на вызов, выслушал кузена, буркнул в трубку:

— Сидите тихо, ждите звонка.

Голова была тяжёлой, от сигарет подташнивало.

Вот ведь странно, что я здесь делаю? Никогда у меня не было ностальгии по городу, я его попросту не любил. За весну, похожую на осень, за лето, смахивающее на запоздалую весну, за сырость и серость осени, переходящие в серость и холод зимы. За низкое небо с вечными тучами, за грязь и бандитские понятия, царящие на улицах.

Я и к семье особо тёплых чувств не испытывал. Уехал – забыл. Так какого хера я впрягся в эту мутную и, без пафоса, смертельно опасную историю? Вместо того, чтобы пить сейчас хорошее испанское, ну, пусть не его, а хотя бы молодое Саперави, где-нибудь в грузинском ресторанчике на набережной. Или обнимать Ингу, а ещё лучше – ласкать её в собственной постели.

Я ведь и Лизку совсем не помню, сколько ей было, когда я сбежал? Года три? Больше? Меньше? Бегало по квартире, мешаясь под ногами, сопливое, вечно орущее, что-то требующее существо... Кто она мне? Кто мне все эти люди, ждущие сейчас моего звонка? Родители? Да полноте, я лет с десяти был предоставлен сам себе. С пятнадцати начал криминальный путь. В семнадцать грабанул свою первую ювелирку, а через полгода судьба свела меня со Слоном. Тому требовался человек в команду, по причине отбытия моего предшественника в совсем не тёплые края. Брат, сестра? Мы никогда не были близки. Ни с Рыжей, ни с Егором. Брата двоюродного, до сегодняшнего дня, я вообще видел всего пару раз.

Затянувшись, и позволяя мыслям растворяться в тяжёлом никотиновом дыме, я посмотрел на окурок. Он подмигнул мне красным горящим глазом, словно говоря: «давай, бросай всё к чертям, прыгай в тачку, езжай в столицу, звони Петле и жди, когда он привезёт левый паспорт. Потом дуй домой, хватай Ингу, а если не захочет – то и хер с ней, лети в Дубай или Канкун и жди, когда тут всё закончится. Они сами виноваты во всём, проворачивали всю жизнь тёмные делишки, ловили рыбку в мутной воде – вот и доловились. Кто-то ведь должен ответить за грехи, за их грехи, вот пускай и отвечают, почему ты? Ты же чист, как попка младенца!»

Я вновь затянулся, огонёк вновь насмешливо подмигнул; ну да, как попка младенца, в пелёнках полных дерьма. Те косачи с последнего дела, что начали лупить из ксюх,[1] которых ты так ловко срезал одной очередью – не на твоей ли совести? А пэпсы[2], что так не вовремя упали на хвост, когда вы, петляя, уходили от погони, и которым ты прострелил колёса, а они улетели с моста в реку – они не от твоей руки полегли, а?

— Сука, сдохни! — Зашипел я змеёй проклятому, никак не желающему заткнуться огоньку, запуская его щелчком в угол.

Я смотрел, как бычок медленно умирает на грязных досках пола, а он всё шипел, нехотя и медленно потухая.

— Кто ответит за грехи? Кто ответит за грехи? Твои грехи, Разгонушка! — Кривлялся он, плюясь огненными искрами. — Кто, кто, кто?!

— Заткнись, тварь!

Я схватил телефон, ткнул дрожащим пальцем в последний входящий вызов.

— Ты чью мне машину дал?!

— А что?

— Что в сигареты забито было?!

— Что?

— Не тупи, что за дерьмо добавлено в табак?!

— Бля, Паштет – полудурок. Ты скурил что ли?

— Да!

— Глюколов слабенький. Ты скока сиг вдул?

— Половину.

— Пачки?

— Какой пачки? Нет, конечно, сигареты.

— Фу-у-ух! Это х.ня, отпустит минут через двадцать. Пей только побольше.

— Суки! — прошептал я пересохшим ртом. — Проклятая семейка Адамс!

Отключив телефон, я добрался до дивана, по пути растоптав никак не желающий угомониться огонек. Он всё шипел и плевался уговорами свалить отсюда подальше: в тёплые края, на худой конец – куда-нибудь в Европу. Кое-как смахнув пыль и брякнувшись на пахнувшие пылью и тряпками подушки, я прикрыл глаза сгибом локтя.

Страшно хотелось пить. Я всё водил толстым, словно покрытым наждачной бумагой языком по губам, в попытке собрать хоть немного слюны. Ни воды, чтобы смочить пересохший рот, ни сил, чтобы сходить за ней, не было. Я лежал растёкшейся медузой на грязной обивке дивана, то впадая в мутное беспамятство, то выныривая на поверхность, с единственной мыслью: «валить отсюда на хрен».

Наконец, не через двадцать минут, как обещал Иван, а почти через час, меня отпустило. Я сел; пить по-прежнему хотелось с адской силой, но голова была ясной, мысли чёткими, а слабость, свалившая меня на диван со сноровкой умелого борца, отступила.

Я попытался вспомнить, что выяснил о похитителях Иван, но понял, что всё сказанное прошло мимо сознания. Пришлось звонить Ивану. Не здороваясь, я начал с места в карьер:

— Повтори, что ты там выяснил.

— Отпустило? — Обрадовался кузен.

— Отпустило, отпустило. Давай, излагай.

17