Кто живёт в шкафу?

Кто живёт в шкафу?

(*)

– Сначала я решила, что он всё выдумывает, – Лиза отчаянно ловила моё внимание, ей было необходимо видеть, что я её слушаю и воспринимаю всерьёз, потому что в себе одной она сомневалась. Возможно, она была такой всегда, а возможно то, что она теперь была вдовой и на ней оставались и сын, и все бытовые неурядицы, не позволяющие уйти в горечь, требовали хоть какой-то опоры. – Эмиль всегда такой чувствительный. Он очень плохо переносит любые проблемы.

Я промолчала, хотя очень хотелось спросить как её Эмиль будет жить в мире, полном проблем? Как он будет учиться в старшей школе и как будет работать? Как будет строить семью?

– У него всегда было богатое воображение, – Лиза не замечала моего молчания, ей хотелось выговориться, по-настоящему выговориться, как можно только в нашем Агентстве. Потому что мы не смеёмся с историй о призраках и странных шумах. Мы их проверяем. Кто если не мы? У людей, у живых людей есть столько помощников для того, чтобы справиться с проблемами: врачи, алкоголь, друзья, хобби, а что есть у мёртвых? У мёртвых, что потерялись меж мирами, или остались из-за шока посмертия, не сумев вовремя уйти туда, куда нужно было уйти?

– Но потом, – продолжала Лиза, – я поняла, что Эмиль…он не выдумывает. Понимаете?

Ещё бы. Почему-то у людей первая реакция – «показалось!». Они ищут объяснения в привычном, и это правильно, жаль только, что иногда настоящее объяснение приходит слишком поздно, и тогда приходится действовать в экстренных условиях. Призрак, если он не просто потерялся, а ушёл в боли или в злости, и не смог найти покоя после ухода, может знатно отравить мир живых. Сначала всё начинается с лёгкого тревожного чувства, ощущения, что кто-то есть рядом с тобой, кто-то смотрит и наблюдает. Конечно, сколько не оглядывайся – не увидишь. Но сон пропадает, так как даже ночью легко просыпаешься от присутствия какой-то силы.

Это мозг. Какая-то коварная его часть, которая фиксирует присутствие потустороннего, но не идентифицирует как потустороннее, просто оставляет тупое, непроходящее чувство тревоги.

Потом аппетит пропадает. После недосыпа и растущей тревожности страдает желудок. И это не говоря о качестве жизни в целом, ведь недосып и тревога и на работе, и за её пределами ведут к рассеиванию внимания, к раздражительности, и к истеричности. Скандалы, истерики, ошибки и просчёты, резкая вспыльчивость, помноженная на обидчивость…

И новые удары по здоровью.

Вдобавок, в месте, где живёт призрак, страдает и жилище. Чернота ползет по стенам, по трубам, по самому воздуху…у вас вянут растения, ржавеют трубы, идут трещины по потолку. Верный способ увидеть сразу злого призрака – взглянуть на место его возможного обитания.

А человек, который стал его жертвой, уже не заметит. На него просто одновременно всё валится: там выбило свет, тут лопнул чайник, там заныл желудок, и влепили вдобавок на работе выговор… призрак может и не убьёт, но пожрёт вашего страдания знатно. Это если он злой и пытается выхлестнуть свою злость и растерянность, смешанную с ненавистью к живым, которые остались, в мир.

Но в квартире у Лизы было чисто. По потолку не шли трещины, в туалете и в ванной комнате не капал кран, не откалывались куски штукатурки, не гнила мебель. На окне даже стоял цветочный горшок с вполне живыми цветами. Значит, если здесь что-то и есть, то оно неагрессивное. Уже хорошо.

– Можно поговорить с Эмилем? – спросила я с надеждой на то, что мне откажут. Не умею говорить с детьми. Я и с людьми не умею ладить, а тут особенно чувствительная категория! Я умею ладить только с мёртвыми. Но даже так моя работа не выключает взаимодействия с живыми.

Лиза заколебалась. С одной стороны, она и сама видела и тени, и то, как сами собой распахивались дверцы шкафа, а две ночи назад и вовсе услышала тихий стук и голос из того же чёртового шкафа:

– Лиза, открой. Лиза, тут холодно.

Но с другой – она должна была поберечь сына! И она задумалась, от чего будет больше вреда: от разговора со мной или от моего ухода?

Страх пересилил и она кивнула, повела меня по коридору. Эмиль так и рисовал, сидя за столом, разложившись в красках и карандаш. Образцовой тишины ребенок, да? Ага, как бы не так. Это уже отпечаток того посмертия, которое незаметно при беглом осмотре.

В комнате Эмиля, именно тут, оказалась лёгкая тень, залегшая на потолке. Может быть люди вроде Лизы и не видели её, но я знала куда смотреть. Посмертие тянулось сюда, и вело, конечно, к большому шкафу, которому полагалось скрывать все сезонные вещи, и обувь, и даже, наверняка, постельное белье.

– Эмиль, это Ниса, – Лиза явно чувствовала себя неловко. Она не знала как меня представить и не знала как её сын на меня отреагирует. – Она…друг. Она задаст тебе несколько вопросов.

Эмиль так и не поднял головы, он был занят вырисовыванием какого-то сложного узора на машинке, которая появилась на листе раньше.

– Эмиль, – я взяла инициативу в свои руки. Хватит тянуть! Я здесь по службе, а не для того, чтобы миндальничать, – удели мне минуту, оставь свое занятие.

Лиза аж возмутилась от такой наглости. Я видела краем глаза, как она воззрилась на меня с недоумением и ужасом, как распахнулся её рот, чтобы высказаться обо мне самым нелестным образом, но Эмиль не позволил ей этого. Он отложил карандаш и взглянул на меня.