Кубок Вильмы

Глава 4. Касьян

Утром мы наконец-то отправились на ГРЭС. Папа заранее выписал пропуска на нас с мамой.
Хоть я уснула поздно – от радостного волнения вскочила раньше всех. И сразу выглянула в окно. В ясно-голубом небе над Вильмой дымили полосатые трубы. Станция... Моя станция.
После завтрака, сбегав в душ, я стала рыться в чемодане. Надо было выбрать самую подходящую одежду. Это всякие туристы и экскурсанты могут ходить на режимные объекты в чём вздумается. В мешковатых штанах и футболках с дурацкими рисунками. А я – будущий инженер, и должна выглядеть соответственно.
Чемодан был набит под завязку: это всё предусмотрительная мама... Наконец я откопала чёрные брюки, и футболку с надписью «Первая в мире АЭС», которую мы купили в Обнинске. Оделась и встала перед зеркальной дверцей шкафа. Уперев руки в бока и наклонив к плечу голову, из дверцы на меня смотрело отражение: босая девчонка с зелёно-карими глазами и хвостиком русых волос на затылке. По виду и не скажешь, что скоро в одиннадцатый класс. Наверно, потому, что не крашусь и не... словом, не блещу формами. Но вот уж о чём я никогда не мечтала.
В своём маленьком рюкзаке я отыскала значок со всадником на выездковой лошади и прицепила на футболку, где-то на уровне ключицы. Вздохнула, потому что вспомнила Джаз-Леди. Поправила булавку, мельком показала язык отражению: не унывай, мол. И вслед за мамой и папой вышла из «квартиры Пифии».

Утренняя Вильма была прекрасна. В зелёных кронах шуршали и перекликались птицы. Над травой клубился низкий туман. Газоны тут были неухоженные, растрёпанные. Как раз такие мне нравятся. В Москве каждое лето траву косят остервенело, «под ноль», а потом она высыхает на жаре и не успевает вырасти снова. А здесь... Здесь – разнотравье.
Я отчаянно, всеми лёгкими, вобрала в себя запахи Вильмы. Воспоминания о «Матрице» перекликались с радостью предстоящей встречи со станцией. День обещал удивительные приключения.
Мы дошли до автобусной остановки. Несмотря на субботу и утренний час, народу там хватало. Кто-то закуривал, кто-то читал газету, кто-то просто болтал. Человек пять столпились у застеклённого киоска со всякой всячиной.
Через несколько минут к остановке причалила маршрутка. На табличке рядом с номером «4» было написано «ГРЭС. Автозавод. Магазин "Рассвет"».
Никакие магазины и автозаводы мне были не нужны. Станция... Скорее бы на станцию! Солнце сияло уже так ярко, что я почти слепла — но всё равно не отрывалась от окна маршрутки. Сперва мне казалось, что станция вовсе не приближается. И вдруг она начала расти, расти, и вот мне уже пришлось задрать голову, чтобы увидеть верхушки труб.
Маршрутка затормозила чуть в стороне от КПП. Я спрыгнула на укатанную землю; ноги подрагивали от радостного азарта. Небо — как купорос, а трубы на нём словно суриком нарисованы. Белые клубы дыма похожи на облака. А настоящих облаков не видать. Ни одного! Небо звенит. Яркое-яркое...
На каждом объекте своя пропускная система. На плотину Иваньковской ГЭС в Дубне я, например, прошла вообще без документов. И долго бродила по ней, чувствуя мелкую вибрацию под ногами: это там, внизу, в машинном зале, работали турбины.
Зато здесь, на Вильменской станции, оказалась дотошная охрана. Они долго разглядывали наши паспорта, и наконец пропустили нас через турникет.
Издалека Вильменская ГРЭС кажется одним-единственным зданием. Но, стоит подойти ближе, и вас обступит целый научный городок, полный больших и маленьких корпусов, лестниц и мостов.
Одни здания выглядели явно старыми, из серого потёртого кирпича. Другие сверкали новой синей обшивкой. Между ними сновали люди в форме стального цвета.
И только один из них сидел в кресле на колёсах.
Увидев его, я оробела. Потому что...
В общем, потому что я не привыкла общаться с инвалидами. Я не понимала их, и не хотела понимать. Мне страшно было даже представить, как они живут. Для меня это был такой же ужас, как когда-то число «Пи». Только ещё хуже. Потому что число «Пи» – это всё-таки теория. А подлые случайности и катастрофы происходят в мире каждый день. Кто-то разбивается на машине, кто-то падает на ровном месте, а кого-то сражает болезнь.
Я не хотела думать, что случилось с этим сотрудником ГРЭС. И решила аккуратно обойти его по широкой дуге…
Но тут папа, к моему удивлению, замахал рукой и направился прямо к нему.
– Доброе утро, Касьян!
Мужчина заулыбался и, развернув коляску, поехал нам навстречу.
Папа деликатно приобнял нас с мамой.
– Касьян, это Марина, моя жена. И наша дочь Нонна. Вы, наверно, помните, я рассказывал... Люди, это Александр Касьян, мой будущий коллега в Вильме. Мы весь май переписывались.
– Да, было такое. – Касьян улыбнулся и пожал нам руки. Глаза у него были весёлые, серые. Волосы тоже серые, а может, седые. – Можно просто «Касьян». Я уже фамилию воспринимаю как имя.
– Хорошо, – улыбнулась в ответ мама. А я насупилась от смущения и кивнула.
Касьян начал лекцию о ГРЭС. Он ехал на кресле, а мы шли по бокам, оглядываясь вокруг.
– ГРЭС условно делится на две части: на старую и новую. Старую построили в 65-ом году, и постепенно заменяют на ней оборудование. А новые здания – совсем молодые, их приняли в эксплуатацию всего два года назад.
Многое об устройстве станции мы с папой знали заранее. А вот мама всему удивлялась. Она работала искусствоведом, и в инженерии не разбиралась. Когда Касьян показали нам толстые медные трубы, отходящие от трансформатора, и заявил, что это на самом деле провода, мама не поверила.
– Какие провода? Они же огромные!
Папа засмеялся:
– Ну, это не те провода, которыми ты ноутбук заряжаешь. Они распределяют ток, идущий с турбин!
– Совершенно верно, – кивнул Касьян.
С интересом осматриваясь по сторонам, я то и дело возвращалась к нему взглядом. И не просто потому, что не привыкла к людям на колясках. Сам по себе Касьян был необычен. Человек с удивительной и сложной историей. Это было буквально видно по его лицу, слышно в его голосе.
Я уже встречала таких людей. Они приходили в гости к папе – инженеры, теоретики и даже чернобыльцы. У каждого была какая-то своя любовь и своя печаль. У людей с Горьковской АСТ – несбывшаяся мечта, потому что их станцию так и не достроили. У сотрудников ЧАЭС – память о живом четвёртом блоке, и боль за третий, которому не дали поработать до конца. Эти люди действительно жили наукой. У них был свой мир. И в глубине души он давно стал моим тоже...
Конечно, я не решилась расспрашивать Касьяна об истории его жизни. Разве что задала пару вопросов об устройстве Вильменской ГРЭС.
Касьян вместе с нами сделал круг по всей территории станции. В какой-то момент оказалось, что он и я движемся параллельно, бок о бок. Касьян вдруг улыбнулся и сказал:
– Выездка?
Это было так неожиданно, что я уставилась на него, приоткрыв рот.
– Как вы поняли?..
Касьян пожал плечами:
– По значку, конечно.
Только тут я вспомнила про свой значок на футболке — и смущённо тронула его пальцами.
– Я всю жизнь с лошадьми работаю, – бесхитростно признался Касьян.
– Вы тоже из выездки? – вспомнила я, как недавно смотрела с трибун соревнования паралимпийцев.
– Нет, я из рысистых бегов. Ноги там фактически не нужны, так что... – Касьян залихватски дёрнул головой и посмотрел куда-то вдаль, за ограду станции.
– Здорово, – искренне сказала я.
Касьян снова заулыбался, показав белые зубы.
– Значит, вы с местного ипподрома? – От волнения сердце у меня прыгало чуть ли не в горле.
– Да, я там тренируюсь через день.
– Касьян... А туда, на ипподром... Туда пускают только жокеев и рысачников? – проговорила я, изо всех сил пытаясь не краснеть. Но предательский жар, конечно, мигом залил лицо. – Или может прийти просто... ну, просто всадник с опытом восемь лет?
– А. – Касьян задумался и взялся за подбородок. – Вообще-то, у ипподрома большая территория. И манежи есть.
– Просто я подумала... – щёки пылали всё сильнее, но пора было брать быка за рога. – Понимаете, я всю жизнь мечтала поездить по скаковой дорожке. Хотя бы разок, один круг! Но есть ли такая возможность для любителей?
Я была готова к тому, что Касьян махнёт рукой и скажет: «Ну что вы, какие любители на дорожке...» Но он просто ответил:
– Да, насколько знаю, там можно бегать, если опыт есть. Сейчас поищу, где-то был у меня номер телефона, – он достал из кармана мобильник и принялся что-то листать. – Ага, вот. Тренера зовут Михаил Павлович. Насколько знаю, у него все лошади приучены к дорожкам.
Родители смотрели на меня без удивления: они давно привыкли, что, куда бы мы ни приехали, я обязательно найду там хоть одну лошадь и сяду на неё верхом.
– Спасибо! – просияла я, занося номер Михаила Павловича в список контактов. – Ипподром – моя мечта.
– Я понимаю. – Касьян действительно понимал. Больше, чем многие.
Но что же всё-таки с ним случилось?
– Идёмте. Снаружи всё охватили, осталось внутри... – Касьян развернул кресло к главному входу: на крыльцо вели ступеньки и бетонный пандус.
Вильменская ГРЭС встретила меня словно давнюю знакомую. Окликнула гулким эхом, слегка растрепала мне волосы прохладным ветром, когда я шагнула с улицы в коридор. После яркого солнца в глазах плавало зелёное марево. Я часто моргала, пока мы шли на инструктаж по безопасности.
Правила безопасности на всех станциях примерно одинаковые. Мы с папой знали их по сути заранее. Но всё равно мне было интересно слушать, как рассказывает Касьян. Вернее, мне просто не хотелось с ним расставаться. Я уже не чувствовала скованности, и никакой разницы между нами. Передо мной был конник, инженер. Человек моего племени.
Но расстаться нам, конечно, пришлось. Касьян не отправился дальше операторской. Он показал нам компьютеры и объяснил, как сотрудники управляют отдельными системами станции на расстоянии. А после вздохнул с виноватой улыбкой:
– Ну, вот, а дальше я не ходок... Потому что не ходок. Экскурсию продолжит мой коллега. Приятно было с вами пообщаться.
Меня обожгло какой-то тёплой горечью, как если бы вдруг близко оказался яркий, искрящий костёр.
– Спасибо, Касьян! – И, вслед за папой, я пожала ему руку.
Дальше экскурсию повёл высокий – наверно, метра два – сотрудник со светлыми кудрявыми волосами. Весёлый бас его отдавался от стен машинного зала и улетал под самый потолок.
Вертя головой в защитной каске, я оглядывалась вокруг, стремясь запомнить каждый уголок станции.
Вот распахнутые двери со стеклянными окнами, немного похожие на двери в электричке. В них видно балкон с жёлтыми перилами и газовую турбину. Подойти бы поближе... Но двери затянуты полосатой лентой, а на ленте табличка: «Опасная зона». Ничего не поделаешь.
Зато к паровой турбине нас подпустили вплотную. Громадная, как дом, она гудела и вибрировала, блестя круглыми серебристыми боками. Тянулась от края до края зала. А там, в дальней стене, тоже была дверь, и за ней тоже виднелись чьи-то металлические бока, и балконы, и яркие лампы... Неужели бывает какая-то другая жизнь, без всего этого?
Было жаль, что Касьян не может пробраться вместе с нами в технические коридоры. А может, куда-то и сумел бы пробраться – но его не пускали... И всё-таки хорошо, что ему разрешили работать на станции. Наверно, заставили подписать бумагу, что он обязуется не пересекать границу опасной зоны, а всю ответственность за своё состояние берёт на себя. А могли ведь замахать руками и отгородиться: «Ну, нет, вы нам не подходите...»
Самое интересное началось на высоте «25». Вокруг переплеталось столько труб, перекладин и толстых проводов, что было непонятно, куда я смотрю – то ли вперёд, то ли вверх, то ли вниз. Здесь было жарко из-за парогазовой установки, но мне не хотелось спускаться. Всё же не так уж часто я бываю на электростанциях. Как и многие старшеклассники, я с утра до вечера занята уроками. Вузы обещают студентам физфака практику на объектах... Но до вуза ещё дотянуть надо! Впереди целый год пахоты и финальный бой – ЕГЭ. Только здесь, в Вильме, я пока что свободна.
– Пап, а мне ещё можно побывать на ГРЭС? – спросила я, оглядываясь на трубы, уже когда мы с родителями возвращались к остановке.
– Как-нибудь ещё сходим вместе. Не волнуйся, у нас ещё будет
время, – пообещал он. И поинтересовался как бы невзначай: – А на конюшню ты когда собираешься?
– Да хоть сегодня!