Куда ведёт тропинка

Глава 14

– Услышано и засвидетельствовано, - серьёзно заявила учительница, и Маше вновь почудился удар грома, да что же такое!

Галлюцинации какие-то, право слово. Но запах озона? Такой резкий, такой реальный… И со словом, наверное, всё не так просто. Обещала не обзывать гориллу, значит, придётся теперь не обзывать, а не то... Что конкретно «не то», Маша не взялась бы объяснить. Зато очень хорошо чувствовала: нарушит слово и ей не сдобровать.

«Не связывайся с Марфой: раскатает», - эхом отдался в памяти голос Носатой.

– Вы уже не ребёнок, – мягко сказала Марфа Кузьминична. – Вы – взрослая девушка, вам… сколько вам уже?

– Почти семнадцать! – с вызовом ответила Маша.

– Почти семнадцать... Сто лет назад у вас к этому возрасту уже был бы на руках пяток детей. Сейчас другое время.

Это точно. Время другое. Маша представила себе себя же, но сто лет назад, в какой-нибудь посконной юбке до полу, с опущенной головой, этим… коромыслом… на плечах, пятью детьми рядом (один – на руках, потому что мелкий совсем), – и содрогнулась. Жизнь в семнадцать только начинается, а сто лет назад, выходит, в семнадцать она уже, считай, заканчивалась. Ну, не ужас ли?

– Полагаю, о феромонах вы не слышали, Мария? – уточнила Марфа Кузьминична.

– О феро… о чём?! – изумилась Маша.

Что школьное ископаемое знает такое слово вообще – вот это шок. Всё-таки, несмотря на загадочную грозовую силу, явный педагогический талант и знание математики, Марфу Кузьминичну невозможно было воспринять современной женщиной. Слишком стара, слишком морщиниста, голосок… ангельский…. Платье это, из позапрошлого века. Седые косы, две штуки, почти до колена. Только что вместо нафталина пахнет озоном и почему-то морской солью.

– Одним словом, мальчики будут из-за вас драться. И, может быть, даже парни постарше.

– А я-то что могу сделать? – возмутилась Маша. – Хотят драться – пусть дерутся, – она вспомнила Герыча и тошнотный его запах – пиво! – передёрнулась и решительно добавила: – Только без меня!

– Без вас не получится, – покачала головой учительница.

Она поставила локти на стол, сцепила пальцы, положила на них подбородок, долго смотрела на девушку, слегка покачивая головой.

– Вам нужно выбрать себе парня, Мария. Тогда…

– Кого?! – у Маши сдали нервы. – Кого я здесь себе выберу? Этого… Герыча? Макса, что ли? Да Макс на меня смотрит как на говно, ещё выбирать его! – горло вдруг сдавило и слёзы брызнули.

Несправедливо! Зашвырнули в это, прости господи, Гадюкино, а теперь ещё парня тут себе выбирай, из местных!

Как в руках оказался стакан с прозрачной водой, Маша не поняла, но воду выпила. Вкуснейшая оказалась вода, свежая, с отчётливым привкусом талого снега, солнца, растопившего тот снег, подземного родника, вобравшего в себя и снег и солнечное тепло и прошедшую сквозь природные фильтры чистоту.

– Всё это вообще-то должна объяснять мать, – вздохнула Марфа Кузьминична.

– У меня нет матери, – всхлипнула девушка. – Она умерла.

– Знаю, – короткий перестук сухих пальцев по столу, скрип отодвигаемого стула, шаги по кабинету – старая учительница прошлась от окна к двери и обратно.

– Мне нужно поговорить с вашим отцом, Машенька.

Девушка немо вытаращилась на неё. Её помиловали? Больше не зовут Марией? Гроза улеглась… э, нет, гроза только усилилась! Маша непроизвольно отдёрнулась назад, захотелось вдруг влезть под стол, как та малышня в «Пирожковой», и там уже бояться дальше.

– Вы ему ничего не сделаете? – осторожно спросила Маша.

– Ничего, Машенька, – сказала учительница. – Всего лишь поговорю. Даже и в вашем присутствии. Пойдёмте.

Учительница стремительно вышла в двери, не заботясь о том, идут за ней следом или не идут. Маша посидела какое-то время в полной оторопи, затем подхватилась и кинулась следом.

Девушка ожидала, что учительница сейчас наденет галоши и вместе они пошлёпают через весь посёлок к чёрту на рога, где стоял её дом. Не тут-то было!

Никаких калош, вполне себе щёгольские сапожки на платформе. И даже с кокетливым бантиком справа на голенище! Вместо драной фуфайки, – почему-то казалось, что бабушки в таком возрасте, да еще здесь, ничего другого не носят, – белоснежный искрящийся полушубок. Вязаная шапочка с козырьком и «ушами», перчатки по локоть – у полушубка рукав был на две трети, без таких длинных перчаток не обойтись.

А на так называемом школьном хоздворе Машу ждал ещё один сюрприз. Там, помимо тракторов и прочей сельской техники, стояло очень много разноцветных и разноразмерных велосипедов в стойках, было штук двадцать, мотоциклов, – легко узнала Максов, по морде волка на корпусе, чуть поодаль – пяток полноприводных машин, но не крутейших джипов, а что там попроще, отечественного автопрома. «Нива», что ли. Надо будет в гугле всемогущем посмотреть, что это такое.

И ещё один мотоцикл, наособицу. Потому что с коляской. Маша немо вытаращилась на него. Ей-богу, она такие только по телевизору видела, в разных фильмах про войну! На них фашисты ездили, а на люльке был установлен пулемёт. Или как ещё эта штука правильно называлась.

Никакого пулемёта на этом мотоцикле сейчас не было, но что-то подсказывало – он приехал сюда с той, давней войны, в качестве трофея. Его почистили, привели в порядок мотор и ходовую чать, выкрасили в цвет лакомой карамели, и много лет он служил миру, возя своего хозяина, то есть, хозяйку, по разным нужным делам.

Но не собирается ли Марфа Кузьминична…

Собирается!

– Моя громовая колесница, – с горделивой нежностью произнесла старушка, похлопывая машину по корпусу. – BMW R75, трофей. Садитесь, Машенька. Прокачу… с ветерком…

Маша осторожно залезла в коляску, поёрзала попой на жёстком сиденье. Воображение подкинуло турель с пресловутым пулемётом впереди, видела что-то такое в каком-то старом фильме про фашистов, очень давно, в детстве.

– У меня такое чувство, – задумчиво выговорила вдруг Марфа Кузьминична, – что мы уже опоздали. Держитесь крепче, Машенька. Если не хотите вылететь на половине дороги…