Кукла

Глава 1: Зона турбулентности

Октябрь 1993 года пах в салоне Boeing 737 статикой, пережаренным куриным паштетом и тоской. Генри Морган ощущал этот коктейль всеми фибрами своего сорокаоднолетнего существования, но больше всего – костями. Кости помнили другое. Кости помнили запах дыма от костра на пляже в Малибу в семьдесят девятом и кисловатый аромат пива на концерте The Clash, когда ему было восемнадцать, и мир был из гибкого пластилина, а не из офисного картона, как сейчас.

Он отвёл взгляд от потолка, усыпанного матовыми плафонами, и уставился на дочь. Кассандра. Кэсси. Пятнадцать лет, светлые кудри, выбивающиеся из небрежного пучка на затылке, и профиль, в котором странно сочетались его собственный, «греческий» нос, и мягкие, пухлые губы её матери. Матери, на чью свадьбу они сейчас и летели. Из Лос-Анджелеса в Бостон. Через всю страну, чтобы поставить галочку в графе «цивилизованный развод».

Она не спала. Сидела, прижавшись лбом к холодному пластику иллюминатора, и смотрела в белую, бездонную пустоту за бортом. На её ушах были большие, потёртые наушники-«каминки», соединённые проводом с Sony Walkman в кармане шорт. Модель была не самой новой, жёлтая кнопка «play» затёрлась до пластика, но для неё это была реликвия – подарок на тринадцатилетие от отца, в те времена, когда он ещё пытался. Из-под плотной пены наушников пробивался сдавленный, шипящий шёпот ударных и гитар – Nirvana, Pearl Jam, что-то столь же мрачное и бунтарское. Её саундтрек к аду, который ей предстояло пережить.

На ней была чёрная майка без рукавов с выцветшим красным логотипом – «Independent Truck Company», Генри наконец разглядел. Поверх, на талии, была завязана рубашка из тёмно-бордовой фланели. Шорты-бермуды, чёрные, поношенные Vans. В левом ухе – серебряная серьга-кольцо. Она выглядела как боец с баррикад, заснувший по дороге на фронт. Его фронт. Фронт её матери. Фронт всей этой взрослой, пахнущей паштетом и фальшью жизни.

– Кэсси! – сказал он, и голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Она не реагировала, погружённая в свой шипящий мир.

– Кэсси! – повторил он громче, и его пальцы коснулись её плеча.

Она вздрогнула, медленно, с преувеличенной усталостью, сняла один наушник. Генри уловил обрывок искажённого вокала, прежде чем она приглушила звук.

– Что? – её глаза, цвета аквамарина, были пустыми, отрешёнными.

– Ты хоть сэндвич доела?

Она сняла второй наушник, и они повисли у неё на шее, как электронный ошейник.

– Не голодна.

– Надо поесть. Долгий перелёт ещё.

– Я сказала, не голодна.

Пауза растянулась, наполняясь гулом двигателей. Генри вздохнул, потёр переносицу. Боль в рёбрах, старая, от неудачного падения с велосипеда два года назад, ноющая, напомнила о себе.

– Послушай. Я знаю, что вся эта ситуация – полный стрём. Но давай просто… переживём эти выходные. Для вида. Сделаем красивое лицо, кинем рис, выпьем шампанского, и всё. А потом… потом уедем. Обещаю.

Она повернулась к нему полностью. В её взгляде не было ни злости, ни слёз. Был холодный, отточенный скальпель презрения.

– Для чьего вида, пап? – голос был тихим, ровным, и оттого каждое слово резало больнее крика. – Для её? Чтобы её новый бойфренд, этот… Майкл, – имя выплюнулось, как косточка, – подумал, что у неё миленькая, благополучная семейка? Или для твоего, чтобы ты мог в зеркале видеть не неудачника, который проебал семью, а «нормального отца», который свозил дочку на свадьбу к маме?

– Мы оба делали ошибки, – скрипяще прошептал Генри, чувствуя, как из-под контроля уплывает что-то важное. – И твоя мама…

– Не говори о ней! – она рванулась вперёд, и её браслеты звякнули. – Ты бросил нас. Нет, знаешь что? Вы бросили меня. Вы оба были так заняты выяснением, кто кому больше нагадил в жизнь, что просто… забыли, что я ещё в ней. А теперь я должна улыбаться и кидать рис в её новое платье. Это так, блять, смешно и так, грустно одновременно.

Она снова откинулась на сиденье, резко отвернулась к иллюминатору и нахлобучила наушники обратно, нажав кнопку так, что палец побелел. Громкость, судя по всему, была выкручена на максимум – Генри мог разобрать приглушённый рёв. Разговор окончен. Дверь захлопнута.

Генри хотел сказать что-то. Объяснить, что он не бросал. Что он пытался выжить в том шторме взаимных упрёков и разочарований. Что он пытался выжить для них обоих. Но слова застряли комом в горле, густыми и бесполезными, как тот самый паштет.

И в этот момент самолёт дрогнул.

Не просто толчок. Длинный, ныряющий толчок, будто гигантская невидимая рука провела пальцем по килю.

Кассандра вздрогнула. Наушники соскочили с её ушей и повисли на шее. Генри инстинктивно вцепился в подлокотники. По салону пробежал лёгкий, нервный смешок. «Турбулентность», – подумал он автоматически. Но что-то щёлкнуло в глубине мозга, что-то древнее и звериное. Он посмотрел на крыло за иллюминатором. Казалось, или край закрылка дёрнулся как-то рывком, не в такт остальным?

Освещение мигнуло и погасло на долю секунды.

Когда зажглись аварийные огни, окрасив всё в зловещий багровый оттенок, в салоне воцарилась гробовая тишина. Даже младенец впереди замолчал. Гул двигателей сменился на прерывистый, хриплый вой. А потом – на пронзительный свист. Свист ветра, рвущего металл.

– Папа? – голос Кассандры был тонким, как паутина.

Генри не ответил. Он понял. Он всё понял по тому, как самолёт начал медленно, неумолимо заваливаться на левый бок. По тому, как в иллюминаторе в двух рядах впереди паутиной поползли трещины. По шипению, которое стало нарастать – звуку воздуха, вырывающегося в разрежённую атмосферу на высоте десяти тысяч футов.

Зашумели кислородные маски, срываясь с потолка и болтаясь перед ошеломлёнными лицами, как повешенные.