Кукла с редким именем

Шкалик

У собаки Шкалика было три хозяина.

Был хозяин, назвавший его Шкаликом, хозяин, которого большей частью не было — он уходил в неведомый космос, и оставалось только тело, лежащее на матрасе — хозяйка, кормившая его остатками жратвы с лотка, и маленький хозяин, парень лет 14, которого, чтобы называть хозяином, нужно было встретить утром, в дни суеты, во дворах старых домов за улицу до вокзала. Все трое не знали о существовании друг друга.

Печаль была в том, что никогда не знаешь, к кому пойти в следующий раз. Большой хозяин сутками валялся на улице, и ночевать рядом с ним было бессмысленно, хозяйка плохо кормила, а маленький хозяин иногда просто не выходил или исчезал. И поэтому Шкалик все свободное время обретался на вокзале, выклянчивая подачки и виляя хвостом.

Он был не совсем свободный, как мать. Свободная собака, говорила мать, не должна привязываться к людям. Люди — это средство пропитания. Согласно ее завету, Шкалик соблюдал законы местной маленькой стаи — большую разогнали люди, которые назывались «менты», часть пристроилась у метро, и остались только самые нахальные — принимал перед главным самую униженную позу и на этом останавливался. Но какие-то хозяева время от времени появлялись, а что делать.

Свободная собака, как говорила не раз битая в драках мать, прижимая его лапой и облизывая — должна обманывать ради сохранения свободы.

На вокзале обитали грузчики, менты, машинисты и пассажиры, кондуктора и проходимцы, воры, люди под названием «бомжи», которых гоняли менты, путешественники, которые делились едой чаще всех, иногда — коты, безденежные перелезайцы, чьи-то детеныши, беспризорные детеныши, музыканты, а еще были какие-то чужие люди. Как они все передразнивали собачий язык!.. Какие у них при этом были страшные рожи!..

Мать говорила — не огорчайся. Никто из захвативших власть не понимает и не поймет нашего языка. У них же нет шестого пальца. Шкалик тоже не понимал — у него и так не было шестого пальца, шестой палец встречается редко, но язык захвативших власть он выучил с первого месяца.

Иногда попадались страшные — страшные знали язык собак, котов, ментов, перелезайцев, рабочих депо, машинистов и пассажиров. Их сердить было нельзя ни в коем случае, но Шкалик каждый раз чувствовал странное желание с ними увязаться.

За страшными нельзя было увязываться. Для них все живое — на один укус. Если страшные шли куда-то, там был бой или большая драка. Однажды Шкалик видел, как один немой и страшный — он не знал языка собак, но знал язык людей, пропахших оружием — на пустой площади ночью швырялся гремучим огнем, отбиваясь от десятерых таких же. Свинцовые штуки — Шкалик знал, что этот запах называется «свинец» - чпокали по стенам снаружи, а внутри каждый дежурный сжимался в комок. С тех пор немые и страшные его пугали еще больше, и еще больше хотелось с ними уйти.

А еще были совсем чужие люди. Но чужих людей мать заповедала бояться, заповедала крепко-накрепко.

Все, что знал Шкалик — это то, что чужие люди слабые, но выглядят как-то по-другому. Они пахнут почти как люди, ходят, как люди, и бегают быстрее людей. Неуловимая нота в их запахе заставляла его терять над собой контроль и орать от ярости, как будто он услышал жужжание и скрежет велосипедного колеса.

Тощая девица на скамейке была чужая. И немая. А раз немая, то никому из собак не расскажет, и можно жрать.

Хороший, хороший! - запела нищенка. - Ну успокойся, да успокойся ты, еть твою мать-то!

Шкалик с визгом увернулся от пинающей ноги. Тощая девица подобрала рюкзачок и быстро поднялась, прижимая руки к груди. Ага, не имела еще серьезного дела с нашим братом, но пуганая, радостно подумал Шкалик и начал орать на нее с удвоенной силой. Сейчас откупится объедками и убежит.

Это что это такое! - истерически заорала проснувшаяся бомжиха голосом учительницы младших классов.

Так, дефшка, быстро на выход вместе с собакой!

Девица молча помотала головой. Мент хотел ухватить ее за шкирман, но девица уклонилась, и мент промахнулся и почему-то припал на заднюю ногу. Шкалик отступил в его сторону и заорал еще громче.

Пошли все на х... отсюда! - проорал раздраженный мент и замахнулся на Шкалика.

Девица состроила гордую морду и пошла на выход. С визгом, ором и громким воплем Шкалик ринулся за ней, примериваясь укусить, а следом за ним потянулись три матерящихся бомжа. Дверь в темноту была открыта, и Шкалик, не притормозив, с ужасом понял, что это не дверь вокзала, не та, обычная, дверь, за которой площадь и переход, а другая — та самая дверь в темноту, которой издавна пугают всех щенков, даже бесталанных.

Он пробуксовал всеми четырьмя лапами, влетел в темноту, повис в ней и отчаянно заскулил.

В темноте не было ничего, кроме черной земли внизу и облаков наверху - если бы он только мог задрать голову. Но он мог только опустить нос к земле и заскулить. Несмотря на все усвоенные правила поведения свободных собак, в нем заговорил инстинкт самосохранения, который требовал драпать, пока не поздно. Лапы ослабели. Шкалик задрожал, спрятал хвост между лап, открыл пасть и прижал уши.

Раздался скрип, и в темноте открылась еще одна дверь. В нее кто-то вошел. Шкалик напряг последние силы, чтобы хоть раз укусить, пока не сожрали, сжался в комок и заорал.

Два худых мужика обернулись, и Шкалик с удивлением увидел, как их лица искажаются знакомой гримасой, невозможной на человеческом лице. Говорят, собакоеды тоже передразнивают тех, кого пускают на шашлык.

Какого черта вы коверкаете наш язык!!! - в отчаянии проскулил Шкалик.

Спокойно, дружок, - на чистом собачьем проворчал один из мужиков. - Мы свои. У нас даже лап четыре.