Кукла с редким именем

Маугли

Слава электричкам, прорезающим город насквозь!..

В окне дробятся блики рельс, отражения заката в оконных стеклах пролетающих мимо домов, встречные поезда, повторенные тысячу раз провода и столбы, бетонные будки и черные шпалы. В черте города много электрических потоков, которые вовсе не зависят от электричества, идущего с подстанций по кабелю: они расчерчивают город, как лучи со стрелочками на карте военных действий, и все, кто бросается на штурм вагона на станции Беговая или в трудных условиях Киевского вокзала, знают, что, стоит увидеть близкие двери зеленого вагона, силы приходят сами собой. Говорят, что будут новые вагоны, а в прошлое отойдут насовсем эти, с деревянными скамейками: но разве можно уничтожить все, нажитое за годы и годы существования вагонного парка десятимиллионного города, каждое утро разбрасывающего семена чертополоха рода человеческого на огромные расстояния? Из Тулы в Москву, из Твери в Москву, из черт-те-откуда в Москву едет чертополох, и привычно чертополоху из Твери в Москву обратно ехать четыре часа, чертыхаясь. А то и такой же электричкой, еще более зеленой - из Бологого в Тверь.

Если серые поезда захватят нас, если турникеты поставят на всех вокзалах — то мы обречены. У некоторых и денег-то на билеты нет, не то чтобы сил как-нибудь еще добраться из города в город...

Маугли ехал с Филей.

...Маугли - семечко чертополоха — перекатывался по поездам с шести лет один. Только он не всегда был человеком.

Кем бы он ни был — все хуже. На него нападали, его били, на него кричали, его прогоняли и забирали, он плакал в милиции и выучил слова «детский дом», которые означали непонятное и страшное. Он был крупный парень, как сказала тетка в погонах, взвешивая его на весах. Его мыла безумная сердобольная бабка, ставя в корыто в деревенском доме. Зимой он прибивался к стае, весной становился на две ноги.

Маугли был один.

И у него было два облика — а то он и не выжил бы.

До Филей и мальчика с кожаным мячом он только знал, что где-то есть бойкие дети, которых кто-то берет к себе — в шесть лет живые-здоровые, живушие в человеческих стаях, где, если не прибьют, то говорят с тобой, кормят, а кое-где учат читать и писать. Но когда он родился, его просто выкинули на мороз в пакете, и его невидимым хранителям ничего другого не оставалось, как поверить Матери. Это Мать нашла его, Мать выкормила его и весь свой выводок, и он стал, каким стал — и только через два года начал принимать тот облик, у которого не было ни быстрых лап, ни острых зубов, ни шерсти, которая греет в морозы. Говорить этот маленький человек еще не умел. А собакой было проще.

Собакой он был быстрее, сильнее, белый мех хоть и пачкался, но отлично грел, в два года он был уже вполне взрослой собакой, быстро залечивал раны, кусался и держал свое место в стае — так что человеком ему быть становилось тяжело. Но лапы раз за разом отбивались об асфальт, но шерсть воняла так, что не вылижешь, и что-то раз за разом толкало его к людям — иди, смотри, трогай их за руку, говори с ними.

Мать теряла его дважды, он терял облик, и его подбирали люди, ужасаясь и укачивая, а потом сдавали другим людям, от которых страшно пахло. После нескольких месяцев жизни в доме ребенка что-то напугало его, и он принял второй облик. В палате не было никого. Щенка выгнала уборщица, как он ни плакал. Он догадывался, как Мать нашла его снова — больница была недалеко от станции, на Яузе.

Семилетним его поймала одна человеческая стая, научила разным умным и глупым словам, но потом напоила отвратительной жгущейся дрянью, и он убежал и еще долго не подходил к людям, которые собираются стаями. Одинокие люди привлекали его больше.

И сейчас он знал больше, чем кто-либо на свете — десятилетний худой пацан в обносках, который почти совсем не умел говорить, а только просил подаяния затверженными словами. Лето кончалось, и гнезда в Филях больше не было. Он шел по вагону, поводя головой из стороны в сторону, как поводил бы ушами, будь он во втором облике. Выпрашивая «копеечку» или «хлебушек», он смотрел на тех, кто подает. Тот, кого он искал, знал, в чем дело. Тот бы подал, да не то.

Не этот....

И не этот...

Когда он прошлый раз встретил того, больного человека, пострадавшего от страшных и чужих, ему казалось, что легко будет найти его товарища, которому предназначалось переданное из последних сил послание: просто ходи там, где потерялся предыдущий, и встретишь следующего. Так поступают собаки. Но люди поступают иначе — у них территория большая. Маленькие люди захватывают себе территорию, а те, с кого кормятся маленькие люди — ничего не захватывают . Они ходят везде и берут все. Они могут жить на одном краю Города, а работать на другом. И делать что-то в одном Городе (что такое работа? Это место, куда они все едут...) - а жить в другом. Наверное — решил он — это был человек побольше. И поэтому он с начала лета все ехал куда-то, и приезжал, и уезжал обратно.

Он нес в себе письмо.

В десятках десятков электричек, с деревянными скамейками и без, с белыми стенами и серо-синими сиденьями, с отвинчивающимися лампами, свисающими с потолка, он искал Человека. Человек не попадался.

Человеку нужно было передать то, что знал только Маугли.

Он научился задавать вопросы и иногда — отвечать. Руки его стали более ловкими — они больше не были негнущимися, как лапы, когда он высыпал на прилавок киоска горсть мелочи. Человеческая еда покупалась за деньги, и от нее получалось лучше соображать. Он смог считать до десяти, потом до пятнадцати. Из киосков играла музыка, приятная для человеческих ушей, которую не могла разобрать ни одна собака. Голос начал слушаться его, и однажды с удивлением он понял, что поет. Поет! Это было как скулить, как выть или как понимать.