Кукла с редким именем

Скрипач не нужен

По дороге домой он крутил в голове давнишний разговор.

- От чего ты убегаешь?

Беловолосая девушка отмалчивается. Она глядит в окно, они опять сидят у Перепела, из квартиры которого Мирон так успешно ушел несколько месяцев назад, перед ними две кружки с жидким чаем и чья-то забытая сигарета с травой.

- Они тебя обидели?

Она опять молчит, и Мирону страшно. Человек не должен так бояться. Она бледная-бледная, но не от страха — у нее зеленые глаза, белые волосы, и лицо совершенно бесстрастно. У нее все глубоко внутри. И руки не дрожат. Только по рассказам студентки Мирон знает, что она «устроила истерику» в самый первый день знакомства. Что за фигня, разве такая девушка может устроить какую-то истерику? Значит, все было так серьезно, что ей просто стало плохо, вот оно что...

- Ты спросил — говорит она хрустальным голосом. - А они не знают. Я их спрашиваю, что со мной, а они все говорят — это самое, это самое...

- Так с ними всеми было одно и то же — говорит Мирон. - Они все когда-то чувствовали себя куклами. Или машинами. Или заводными-бесполезными. А потом бросили все это и начали счастливо жить, как есть. Им тут хорошо. Гораздо лучше, чем было.

- Но я же так не могу — говорит Ая. - Я не настоящая.

- Я понимаю. Я еще никогда не видел живых пластмассовых людей. Но ты, по-моему, настоящая. - Он вспоминает дорогу к вершине горы и другую девушку, не механическую, которая рассказывала ему о том, чему следовала всю жизнь. - Это не обязательно. Не обязательно быть человеком, чтобы быть настоящим.

- Это термин — она качает головой. - Я поняла, о чем ты говоришь, и последнее время склоняюсь к тому, что я не так уж и бесполезна. Просто я слишком долго изучаю собственное устройство. И никак не могу его изучить.

- А вы что, все такие прямо одинаковые?

- Обычно мы правильные — говорит она, не обращая внимания на его протест. - Мы все понимаем, мы не волнуемся, не плачем, не смеемся. Это правда - у нас есть все способности, которые есть у настоящих. Это потому, что мы должны всех понимать. Мы должны уметь шутить, ободрять, улыбаться, правильно действовать в трудной ситуации. Но нам самим нужно оставаться безупречно уравновешенными. Иначе совсем все сломается. У меня, похоже, сломалось все.

- Ну, ты же не можешь оставаться спокойной, так не будь ей — пожимает плечами Мирон. - Я знаю, что это всех напрягает. Но из этого тоже может быть выход!

- Какой? - Она внимательно смотрит на него.

- Ты можешь стать, как я.

Он глубоко вздыхает и вспоминает все, чему научился за много лет. В эту секунду, за один удар сердца, он придирчиво проверяет себя, вспоминая свой опыт, полученные умения самоконтроля, преодоленный страх, умение рисковать, удачливость и возможную близость к просветлению. Я не самый лучший и умелый. Но ей, которую некому защищать, которую так разносит — ей хотя бы это должно подойти.

- Я какое-то время могу тебе помогать — предлагает он. - Медитировать, практикой заниматься. Раз человеческие методы не помогают, давай хоть это попробуем.

- Но ты — внимательно смотрит на него она — никогда не сможешь стать, как я.

Мирон думает, чем ответить.

Действительно, благородной душе в этот час нужен не подарок, а равноценный обмен. То есть...

Нельзя, чтобы она чувствовала себя, как первоклашка. Ая очень гордая.

- Я бы хотел... - говорит он. - Если это единственный выход, научи меня. Я бы тоже хотел быть, как ты.

На дворе был сентябрь, а на сердце скребли кошки, потому что пропал скрипач знакомой группы, и пропал надолго. Месяц назад жена уже била тревогу, обрывая телефоны всем знакомым и рыдая в трубку друзьям. Судя по оставленной записке, скрипач вышел из дома за хлебом. За хлебом. Без денег. В резиновых шлепанцах.

Собратья по группе и по записям только разводили руками в ответ на бесконечные вопросы. Тусовка автостопщиков ничего не знала, хотя объявления висели по всем форумам и соцсетям. По ролевикам искать было бесполезно — скрипач никогда не прибивался к ролевикам.

Его обнаружили в психбольнице города Питера, на Обводном, два месяца спустя после начала поисков. Он пришел к ним сдаваться сам, при параде, с огромным букетом цветов, который взял черт знает откуда. Ноябрь уже был на дворе, а скрипача все еще не отпускали под подписку домой, нажимая на то, что требуется присутствие родственников или хотя бы жены. Жена убивалась на работе, с которой нельзя было уйти даже на выходные.

Похоже на то, что у него был отек мозга — рассказывал врач, стоя на ступеньках больницы и смахивая пепел от сигареты прямо на халат. - Я никогда не видел, чтобы это даже в больничных условиях кончалось так хорошо. А вот...

- А вот... — внушительно говорил ему Мирон, которого морально поддерживала группа из пяти соратников, стоявших на ступеньках позади него. - А почему он вообще у вас? Его разве не в неврологию должны были везти?

- Какая там неврология — скривился врач. - Неврология, хирургия — это все ему уже с недельку как лузганые семечки. Лет через пять будут последствия, а пока что их не так много. Сейчас вам останется только психиатрия. Но вот какие у него роскошные и устойчивые галлюцинации...

В конце концов еще через месяц доктор и компания закончили изучать глюки скрипача, и его перевели в Москву — с большой помпой, сбором денег по друзьям и долгими объяснениями.  

Жену все это возмутило, и она пыталась докопаться до знакомого корреспондента «Комсомольской правды», чтобы рассказать, как ей целый месяц не отдавали мужа - но тот только отмахнулся. Всего неделю назад уже вышла статья о том, как пропадают люди с вокзалов, зачем сейчас еще одна — как люди в психбольницах пропадают, что ли?.. Кому вы тут нужны, с одинаковыми историями?..