Кукла с редким именем

Полоса отчуждения

Когда ему приходилось спрыгивать с хвоста поезда, отпуская гремящую железяку и слетая в траву, перемешанную с гравием, обратно Ковбой шел не по шпалам, а прямиком по рельсам. По одной рельсе. Иногда он мог проскакать весь путь на одной ноге. Он сам не думал, зачем ему это.

На третьем километре после Рабочего поселка, за станцией, он услышал за спиной пыхтение. За ним бежал большой, мощный, лохматый, когда-то белый пес. Враждебности в собаке Ковбой не обнаружил.

Дело было в перерыве, и уступать дорогу, если что, пришлось бы только локомотиву, несущемуся на дикой скорости, или ремвагону. Но на пятом километре, когда пес начал уставать, Ковбой сам остановился.

Тебе чего? - подумал он, глядя в собачьи глаза.

Пес стоял, расставив лапы, и тяжело дышал. Высунутый язык был ярко-красного цвета, а шерсть сбилась в колтуны. Сейчас... - говорил весь его облик. - Сейчас... только отдышусь немножко...

Ковбой ждал.

Через секунду после того, как он решил, что пора идти дальше, облик собаки начал меняться. Ковбой не отвел взгляда — это было бы прилично только живым — и подумал, что в этот раз смена формы выглядит очень привлекательно. Никаких страшных выкручиваний, которые обычно показывают людям в кино. Не больно, не уродливо и, главное, никто не оказывается без трусов в людном месте, что превращающимся детям очень важно. Раз, была собака и два, становится человек. Это перемена смысла, а не перемена тела.

Ребенок, оказавшийся в «людном месте» - на насыпи посреди двух небольших рощиц — был тощим, смуглым, с грязными руками и курчавой шевелюрой. Белесой.

- Ты что-то сделал? - перешел на звуковой язык Ковбой .

- Я сделал — сказал мальчик. У него все еще были интонации большого сильного зверя.

- А что?

- Я убил это.

- Это? Я понимаю.

- Я понимаю — повторил мальчик. Эхо бы из него вышло превосходное. И тон, и хриплый голос — скопировал все. - Это получилось из всех людей. Я хорошо умею говорить, но я не могу про это. Облако.

- Я могу — сказал Ковбой, сел на гравий, скрестив ноги, и подстроился.

То, что видел мальчик, совпадало кое с чем, что его очень пугало бы, будь он все еще жив. В записях видений своей любимой, которые он должен был просматривать после каждого транса, он видел, как большая белая собака сражается с огромной тучей, и это было очень страшно. Это было совсем недавно. Глазами собаки было еще страшнее. 

- Я не успел найти человека до того — сказал мальчик, у которого в горле клокотало рычание . - Я убил это сам.

- А человека? Человека ты нашел?

- Я нашел человека потом. Человек все знает об этой... тяжелой... - он развел руками, показывая ширину облака. - Он сделал лекарство из моей крови. Он не любит эти облака и этих, кусачих. Ему это теперь помогает. Но я не могу жить с человеком. Я хочу с другими жить.

- Почему?

- Ты ос убиваешь. А он не дает мне делать ничего, только учит. Ты ко всему подходишь хорошо. Я хочу с тобой.

Ковбой еще раз посмотрел на этого беспризорника, который год с лишним искал в большом городе человека, способного принять и воспринять письмо, которое облегчило жизнь нескольким тысячам осиных жертв. И нашел. Аль - неправильный человек, конечно, да. Он для тебя неправильный. Слишком бережет. Он тебя жалеет, а ты к этому не привык. Но ведь я тоже буду тебя жалеть.

- Я уважать тебя буду — серьезно сказал мальчик.

- И я... уважать буду.

Какое-то время они молчали.

- Прекрасная поймет — сказал Ковбой и распрямился. - Прекрасная поймет.

Ближайший отдых от близнецов планировался через пару дней, когда приедет Ежик. Хотя настоящим спасением для всех, конечно, был детский сад. Но вот когда был выходной, а они оба просились гулять...

Для Мирей детская площадка у станции «Товарная» была самым жутким местом на свете. До нее надо было тащиться три квартала. Там нельзя было рисовать — в рисование надо уходить с головой. Там нельзя было играть в «Сердитых птиц» на телефоне — можно было пропустить тот момент, когда Борейке понадобится что-то от мамы. Иногда нельзя было даже читать — там попадались активные дуры-супермамаши, которые были уверены, что читать книгу — непозволительная для матери роскошь. Так что Мирей сидела, рассматривала Марека, Борю, ветки, листья и песочницу и думала, что обижать детей она не хочет, а оставаться тут тоже совсем не хочет, а хочет она домой и работать.

Но сегодня не выходили ни ненормальная с затурканным ребенком из второго подъезда, ни религиозная с пятью малышами из третьего. Мирей все-таки достала «Хазарский словарь».

От чтения о принцессе Атэх и мыслей о росписи заказанных брошек ее отвлекло то, что кто-то дергает ее за рукав и трогает за колено. Она подняла глаза. Рядом сидела маленькая смуглая, как Атэх, девочка с косичками. Она была во вьетнамках, несмотря на погоду.

Ага, это с нашей станции сошли — сообразила Мирей. У них перерыв в электричках, что ли?

Семья была цыганская, небольшая — мать с тяжелыми сумками, полными каким-то барахлом, две старшие дочери или племянницы — откуда их знать — с прикрытыми цветными платками косами. Они о чем-то тихо говорили на своем языке и перебирали тряпки в одной из сумок.

- Как тебя зовут? - поинтересовалась девочка.

- Мирей.

- Ага. А как твоих зовут? Как зовут твои-их? - она не дожидалась ответа на вопрос, ей просто было интересно спрашивать, она привлекала внимание, и все. - А ты конфеты ешь? Дай мне. - Мать строго сказала что-то на своем. Вид у нее был довольно суровый.

- Да ладно, мы просто разговариваем — сказала Мирей, чувствуя себя неловко оттого, что нет конфеты. Но не прогонять же маленьких детей, чтобы родители на них еще больше сердились? Она и не мешает. - А тебя как зовут? Хочешь с нами в машинки поиграть?