Кулак

Глава 1

Глава первая

Весна 1930 года пришла в село Большая Гривна поздно, словно нехотя, будто сама природа сопротивлялась наступлению нового цикла. Холодные утренники сковывали землю ледяной коркой. Ветер, гулявший по улицам, нёс с собой запахи оттаявшей грязи, дыма из печных труб и кисловатого духа навоза, который уже начал оттаивать по краям дворов. Дороги, изъеденные колеями, превратились в месиво чёрной жижи, и редкие прохожие, пробираясь между лужами, кряхтели и сплёвывали сквозь зубы.

Андрон Кулаков шагал по селу тяжело, широко расставляя ноги в грубых, пропахших потом и дёгтем сапогах. Он был высок, широк в плечах, и его фигура, чуть согнутая от постоянной работы, выделялась среди других мужиков. Руки его, даже в покое, оставались сжатыми в кулаки, будто привыкли лишь к труду да к драке. Лицо, обветренное и тёмное от солнца, не назвать было красивым, но в нём читалась сила. Тяжёлый подбородок, густые брови, тёмные глаза, смотревшие прямо и жёстко.

Он возвращался с базара, где с утра торговал мясом. В кармане его зипуна позвякивали монеты. Выручка была неплохой, хотя и меньше, чем в прошлые годы. Теперь, когда по селу ходили разговоры про колхозы и раскулачивание, народ прижимал деньги, боялся лишнее потратить. Да и сам Андрон чувствовал, как что-то недоброе витает в воздухе, будто туча перед грозой.

Дом его стоял на отшибе, большой, крепкий, под тёмной соломенной крышей. Во дворе копошились куры, у сарая стояла телега с разобранной упряжью, а из хлева доносилось глухое мычание коровы. На крыльце, обхватив колени руками, сидела Устина — его жена.

Она была женщиной крепкой, ширококостной, с руками, знавшими любую работу. Лицо её, когда-то румяное и полное, за последние годы осунулось, стало жёстким, а в глазах поселилась усталая покорность. Увидев мужа, она молча поднялась, отряхнула подол и без слов двинулась в сени ставить самовар.

— Продал? — спросила она уже внутри, раздувая угли в печи.

— Продал, — коротко бросил Андрон, скидывая зипун.

— Много ли выручил?

— Хватит. На первое время уж точно, а там посмотрим.

Она ничего не ответила, только губы её слегка дрогнули. Они давно уже разучились говорить по-доброму. Женили их родители, свели два хозяйства, и с той поры Устина рожала ему детей, доила коров, месила хлеб, а он пахал, сеял, рубил мясо на продажу. Жили, как жили все вокруг, но в последнее время Андрон всё чаще ловил себя на мысли, что смотрит на жену, как на чужую.

— Опять молчишь, — сказала Устина, ставя на стол чугунок с щами. — Словно я тебе не жена, а работница.

— А что говорить-то? — огрызнулся Андрон. — Дела обсуждать? Так они одни и те же. Земля, скотина, налоги. А сплетни какие, так это тебе точно не ко мне.

— Не про дела, — она села напротив, устало потирая ладонью лоб. — Вон у Марфы с Петром хоть разговоры бывают. Про жизнь, про то, что в городе слышали…

— Ну и что с того? — Андрон хмуро ковырял ложкой в миске. — Разговорами сыт не будешь.

— А душу ими согреешь, — тихо сказала Устина.

Он посмотрел на неё, на её красные, обветренные руки, на глубокие морщины у рта, и вдруг почувствовал что-то вроде вины. Но тут же отогнал это чувство.

— Душа… — проворчал он. — Какая у мужика душа? Есть работа, есть хлеб на столе, да и то слава Богу.

— Бог-то теперь не в чести, — усмехнулась Устина. — Теперь новые святые пошли. Помню время, всей семьёй по воскресеньям в церковь ходили, молились, душу выворачивали. А теперь вместо церкви клуб сделали. Народ пляски устраивает.

Андрон нахмурился.

— Ты это брось. Мало ли как чего поменялось. Про такое сейчас говорят в полголоса, да и то по сторонам глядят.

— Говорят-то много, — вздохнула она. — Да только от слов этих уже кулаков по волостям вывозят.

Он резко стукнул ложкой по столу.

— Хватит! Нечего дурь-то слушать.

Устина замолчала, но в её глазах читалось что-то тяжёлое, будто она знала больше, чем говорила.

После обеда Андрон вышел во двор, сел на завалинку и закурил. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши изб в багровые тона. Где-то вдали кричали дети, доносился лай собак.

Он сидел и думал о том, что жизнь его, казалось бы, налажена. Есть дом, хозяйство, семья, люди уважают. Но внутри было пусто.

И тут он вспомнил её. Арину.

Арина была дочерью бедняка Семёна Безденежного, жившего на краю села в покосившейся избе. Впервые он заприметил её месяца три назад, но не тут, не в Новой Гривне, а на базаре. Худенькую, в выцветшем платье, с большими серыми глазами. Но сегодня утром, проходя мимо колодца, он увидел, как она, налегая всем телом, пыталась вытянуть ведро, и не смог пройти мимо.

— Давай помогу, — сказал он, подходя.

Она вздрогнула, обернулась, и он увидел, как по её лицу пробежала тень испуга.

— Спасибо, — прошептала она, отступая.

Андрон легко вытянул ведро, потом второе, взвалил их на коромысло.

— Далеко нести?

— До края села, к отцу.

— Подвезу, — коротко сказал он и, не дожидаясь ответа, поставил вёдра в свою телегу.

Она шла рядом, молчаливая, опустив глаза. Андрон украдкой разглядывал её тонкий нос, светлые ресницы, губы, сжатые от смущения.

— Как звать-то тебя? — спросил он нарочито грубовато.

— Арина.

— А я Андрон.

— Знаю, — тихо ответила она.

— Ну да, вся Большая Гривна меня знает, — хмыкнул он.

— Знают, да не все добром поминают, — неожиданно сказала она.

Андрон насторожился.

— Это почему же?

— Говорят, с Кулаковыми лучше не спорить, особенно со старшим Андроном. Быстро зубы пересчитает, если что. А ещё говорят, у тебя земля лишняя. Что на других не хватает.

— Земля моя по праву, — нахмурился он. — Я её пахал, удобрял, пот потом заливал.

— А у моего отца земли нет, — сказала Арина. — Только огород.

— Ну так пусть работает! Как большевики пришли, да барина сбросили, все равные стали. Разве нет? — огрызнулся Андрон.