Купленная тобой — избранная судьбой.

1. Каталея

Дождь барабанил по витражному стеклу, заставляя изображение единорога на гербе рода Нуар плакать разноцветными слезами. Каталея стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как струи воды искажают ухоженный сад за окном. Ей было семнадцать, и она ненавидела этот сад. Ненавидела этот дом. Ненавидела саму фамилию Нуар, которая звучала как приговор.

Ненависть была её колыбельной, её воздухом, её единственной верной спутницей. Это было не жгучее, импульсивное чувство, а холодная, застарелая коррозия, разъевшая душу до основания.
За её спиной, в глубине гостиной, раздался раскатистый смех отца, маркиза Эдварда Нуара. Он обсуждал с виконтом Рейнольдсом условия сделки. Сделки, в центре которой была она.

— Она — настоящая жемчужина, Рейнольдс! — донесся до неё голос отца. — Чистокровная, молодая, способная родить крепких наследников. А её магический потенциал... он будет вашим, как только вы станете её мужем и опекуном.

Он продавал её, словно породистую кобылу. Муж, который будет старше на тридцать лет, с сальными глазами и репутацией человека, хоронящего своих жен одну за другой. Это не брак. Это покупка живого товара с молчаливого согласия обеих сторон.

Хуже всего было то, что мачеха знала. Но не встала на защиту, не сказала ни слова поперек. Маркиза Изольда Нуар сидела у камина, прямая, как стальной клинок, и вышивала. Каждый стежок иглы, пронзающей шелк, был для неё медитацией. Каталея слишком хорошо знала, что скрывается за этой величественной тишиной. Тишина мачехи была куда страшнее отцовского цинизма.

Воспоминания вспыхнули яркой, болезненной вспышкой. Детство, полное синяков, которые никто не должен был видеть.

— Ты — позор моего дома. — шипела маркиза, сжимая в руке тонкий ивовый прут, оставляющий на коже не рваные раны, а жгучую, долгую боль. — Твое лицо — лицо твоей шлюхи-матери. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, я вижу её.

Каталея очень рано поняла, что она — не дочь маркизы. Она — живое напоминание об измене, плод страсти отца и его прекрасной любовницы, но чей образ навсегда застыл в чертах дочери. За разбитую вазу — удар. За недостаточно почтительный взгляд — удар. За то, что посмела хорошо учиться и радовать отца успехами в магии — наказание в темном чулане, полном крыс. Изольда воспитывала не дочь. Она пытала тень ненавистной соперницы в теле ребенка.

А были еще братья. Эдгар и Леонард. Два старших наследника, два прекрасных чудовища. В детстве они просто щипали её и обзывали ублюдком. Но когда Каталее исполнилось пятнадцать и она расцвела, превратившись из угловатого подростка в юную девушку с копной иссиня-черных волос и фарфоровой кожей, их игры изменились. Взгляды стали дольше, тяжелее, наполненными темным голодом.

— Ты ведь знаешь, что ты нам не настоящая сестра, Кати? — прошептал однажды Леонард, зажав её в углу библиотеки. Его дыхание, пахнущее вином, обожгло её ухо. — А значит, это не будет грехом. Наоборот, мы сохраним чистоту рода.

Она тогда укусила его за руку до крови. В ответ Изольда высекла её, а отец лишь усмехнулся, заметив:

— У тебя дух матери, девочка. Укрощать тебя — одно удовольствие для будущего мужа.

Этот дом был террариумом с ядовитыми змеями, и она, парадоксальным образом, была самой беззащитной добычей.

Дождь усиливался. Сделка была заключена. Отец и виконт ударили по рукам. Каталея услышала шаги за спиной и обернулась. В дверях гостиной стоял Леонард. Ему было двадцать, и он уже носил мундир королевского гвардейца. Его похотливый взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на груди, обтянутой темно-синим шелком платья.

— Поздравляю, сестренка. — произнес он, растягивая слова. В его голосе звучала издевка. — Станешь женой старика Рейнольдса. Говорят, он предпочитает, чтобы его жены были... сговорчивыми. И молчаливыми. В его подземельях очень тихо.

— Убирайся, Леонард. — тихо сказала она, глядя не на него, а на дождь.

— А знаешь... — он подошел ближе, почти вплотную, так, что она почувствовала запах стали от его одежды и мускуса. — Я просил отца отдать тебя мне. Сказал, что готов даже жениться, чтобы не отдавать семейный «актив» на сторону. Но старый Рейнольдс предложил слишком много золота и земель на северных границах. Ты стоишь целого состояния, Кати. Гордись.

Дождь за окном превратился в сплошную серую стену, но Каталея не видела его. В тот момент, когда горячая, грубая ладонь Леонарда сжала её плечо, мир вокруг исчез, растворился в вязком тумане прошлого. Прикосновение подействовало как спусковой крючок, мгновенно выдернув её из реальности в одно из самых темных воспоминаний.

Ей было пятнадцать. Тот самый возраст, когда тело начало меняться, наливаться женственностью, привлекая нежелательное, хищное внимание. Стояла удушливая августовская жара. Спасаясь от духоты, Каталея ушла в старую оранжерею в дальнем конце сада — единственное место, где она чувствовала себя в относительной безопасности. Там, среди буйной зелени и влажного, пряного воздуха, она устроила себе убежище: старое кресло, стопка книг и засохшие цветы, напоминающие о матери, которую она никогда не знала.

Дверь оранжереи распахнулась без стука. Вошли Эдгар и Леонард. Старшему, Эдгару, было девятнадцать. Он учился в военной академии и приехал на летние каникулы. Высокий, широкоплечий, с вечной циничной усмешкой на тонких губах. Леонард, семнадцатилетний, следовал за ним повсюду, словно преданный, но не менее опасный шакал. От обоих пахло дорогим коньяком, украденным из отцовского кабинета.

— А вот и наш маленький ублюдок.. — пропел Эдгар, разглядывая её с ленивым интересом, от которого у Каталеи мгновенно вспотели ладони. — Прячешься, словно мышка в норе?

— Что вам нужно? Уходите. — её голос дрогнул, выдавая страх, который она отчаянно пыталась скрыть. Она боялась Эдгара сильнее, чем всех остальных.

Леонард обошел её с другой стороны, отрезая путь к бегству. Они действовали слаженно, как хищники, загоняющие добычу.

— Нам нужно развлечься, сестренка. — Эдгар подошел вплотную. Он был на голову выше, и Каталее пришлось задрать подбородок, чтобы встретить его взгляд. — Ты так расцвела за этот год. Просто грех прятать такую красоту от семьи. Ведь ты — наша маленькая тайна, наш секретный актив, как говорит отец.