Курьезная кофейня мадам Элинор

Седьмая глава

Квартира Марка Кэмпбелла представляла собой образец минимализма: хромированные поверхности, мебель строгих геометрических форм, ничего лишнего. Ни единой безделушки, которая могла бы накопить пыль или воспоминания. Даже вид из панорамного окна на сверкающий огнями деловой центр города казался чертежом, а не живописным полотном.

Именно здесь, за стеклянным рабочим столом, Марк чувствовал себя собой. Хозяином положения. Он составлял графики поставок, просчитывал рентабельность, анализировал отзывы о новых партиях зерна. Кофе было идеальным бизнесом: его можно было разложить на составляющие, проанализировать, предсказать. Вкус определялся объективными параметрами, а не сантиментами.

Но сегодня что-то было не так. Цифры на экране расплывались, уступая место навязчивому образу: уютный хаос книжных стеллажей, идиотический рыжий кот и тот самый яблочный пирог, вкус которого почему-то не хотел уходить из памяти.

Он с досадой отодвинул свои книги учетов. Это было иррационально. Непрофессионально. Он мысленно уже давно составил список причин своего интереса к кофейне. Никаких новых пунктов не появилось. Особенно тех, что касались личных симпатий.

Его размышления прервал звонок алиометра, прибора, который помогал связываться с другим человеком, несмотря на расстояние. Его сестра Энн собиралась, видимо, устроить для него хорошую взбучку.

— Марк, привет! Ты не забыл, что в воскресенье у Мамы день рождения? — послышался её жизнерадостный, всегда чуть взволнованный голос. — Мы ждём тебя к шести. Дети хотят показать тебе свои поделки, а я испекла тот самый шоколадный торт, который ты любишь.

— Конечно, помню, Энни, — голос Марка автоматически смягчился. — Буду. Что ей передать?

— Ничего особенного. Просто приезжай. Лекс нарисовал тебя в виде рыцаря, сражающегося с кофейными зёрнами, готовься к церемонии награждения.

Марк усмехнулся. Семья была единственным местом, где он позволял себе расслабиться. Или, по крайней мере, делал вид.

Воскресный ужин проходил в привычном ключе: шумно, тесно и пахло детством. В его матери Вайноны, царил тот самый уютный хаос, который он так тщательно изгонял из своей жизни: фотографии в разношёрстных рамках, вязаные салфетки, горшки с геранью и неизменный запах домашней еды.

— Марк, ты совсем исхудал! — встретила его мать, заключая в объятия. — Вечно ты не уделяешь должного внимания приему пищи! Садись, сейчас налью тебе тарелку твоего любимого сырного супа.

Энн, его сестра, суетилась вокруг детей, которые тут же повисли на дяде, показывая рисунки и рассказывая о школьных новостях. Марк терпеливо слушал, кивал, одобрял. Здесь он играл роль — любящего сына, брата и дяди. И он играл её безупречно, потому что любил их. Но даже здесь он оставался за своим невидимым барьером.

После ужина, когда дети убежали смотреть представление циркачей на площади, а мама ушла на кухню за чаем, Энн пристально посмотрела на брата.

— Как дела, Марк?

— Всё в порядке, Энни. Работа. Контракты. Всё как всегда.

— Энн — это я, — она ткнула себя пальцем в грудь. — А ты — Марк. Тот, который после смерти папы… — она запнулась, подбирая слова. — Который решил, что должен быть самым сильным. За всех. Всегда.

Марк помрачнел. Разговор неизбежно катился к тому, о чём он не любил говорить.

— Я и есть сильный. Всё хорошо.

— Хорошо — это когда ты последний раз злился? Или плакал? Или просто кричал от радости, как вот эти двое? — она кивнула в сторону улицы, откуда доносился взрыв детского смеха. — Ты как робот стал. Красивый, успешный, но робот. Мама переживает.

— Маме не о чем переживать. У неё есть крыша над головой, всё необходимое. У тебя и детей тоже. Всё стабильно. Какие могут быть претензии, сестра? — его голос прозвучал жёстче, чем он хотел.

— Претензии к тому, что я не вижу своего брата, а только его успешную оболочку! — вспылила Анна. — После смерти папы ты взял на себя всё. Ты закрыл все его долги, ты помог мне с учёбой, ты обеспечил маму. И я бесконечно благодарна тебе за это. Но, Марк, ты похоронил себя вместе с ним! Ты запретил себе чувствовать что-либо, кроме ответственности!

Она говорила правду, ту самую, что он носил в себе, как клеймо. Смерть отца, внезапная и несправедливая, обрушила на его плечи не только груз горя, но и груз обязательств. Он видел, как эмоции — горе матери, отчаяние сестры — разъедают их изнутри, делают уязвимыми, слабыми. И он принял решение. Он стал скалой. Непоколебимой, надёжной, безэмоциональной. Он выстроил плотину, чтобы его семья никогда больше не страдала от нехватки средств, и чтобы он сам никогда не оказался беспомощным перед лицом потери.

Эмоции были непозволительной роскошью. Они мешали думать, действовать, принимать верные решения. Они были хаосом, а ему был нужен порядок.

— Я просто делаю то, что должен, — холодно отрезал он. — И мне не нужно для этого рыдать или кричать от радости. Моя работа — обеспечивать стабильность. А стабильность не строится на чувствах.

Энн вздохнула, понимая, что сегодня битва проиграна.

— Как хочешь. Но однажды, Марк, эта плотина не выдержит. И тебе придётся вспомнить, что ты человек. А не машина по производству кофе и денег.

По дороге домой его не отпускали её слова. «Похоронил себя». «Робот». Он сжал пальцы на руле. Они ничего не понимали. Именно его «роботизация» спасла их всех. Именно холодный расчёт, а не слёзы, вытащил их из той ямы.

Он припарковался у своего дома и поднялся в квартиру. Тишина и порядок встретили его, как старые друзья. Он зашёл на кухню, чтобы сделать себе эспрессо. Автоматическими движениями он смолол зерно, утрамбовал, включил машину.

И тут его взгляд упал на небольшую коробку, стоявшую на столе. Образец того самого гватемальского кофе с нотками карамелизированного апельсина. Того самого, что он возил в «Переплетённые страницы».

Он взял в руки горсть зёрен. Объективно: хорошая обжарка, равномерный цвет, аромат соответствует заявленному. Никакой магии. Только химия.