Курс некромантии для продвинутых

Глава 30

На следующий день я на собственной шкуре прочувствовал, что имел в виду Сиги, говоря о “смертельно скучной” теории из учебника некромантии. Да, мы продолжали знакомство с различными концепциями души, коих оказалось великое множество, и я даже почувствовал благодарность к Штейну, что для первого урока ранее он выбрал самую простую. Иначе я бы помер от передозировки заумных слов еще тогда.

– …согласно доктрине эссенциального примата души, которую развивал Теофил Морвин еще в 3-ем веке, – вещал Штейн, расхаживая у первых рядов парт, заложив руки за спину, – душа трактуется как исходная онтологическая субстанция, обладающая изначальной целостностью, ценностью и непрерывностью бытия. Телесность же оказывается лишь непреднамеренной его конфигурацией…

– И что это, демоны меня побери, должно означать? – не отрываясь от конспектирования, пробормотал я себе под нос.

Пожалуй, слишком громко. Штейн, смерив меня строгим взглядом, пояснил:

– То есть душа – первооснова существования, и тело, ее физическое воплощение, возникло лишь по случайному стечению обстоятельств, как побочный эффект.

– Побочный? Вроде как насморк?

Профессор мою ремарку проигнорировал и продолжил:

– Другими словами, согласно этой версии, среди нас бродит много душ, которым не повезло обрести материальную оболочку – хотя, с точки зрения самого Морвина, телесность рассматривалась скорее как мука для изначально чистой и непорочной души. Но, раз уж мы здесь, – он хмыкнул, – мы должны быть благодарны за то, что существуем.

По другой теории, выдвинутой одним из последователей Морвина, душа – одна из частей или придатков тела, как функция или как еще один неосязаемый орган. А кое-кто, напротив, считал, что душа вообще не существует, пока тело живо, и образуется (“выделяется”, – сказал Штейн, и я поморщился, потому что мне опять на ум пришла ассоциация навроде соплей или каких-то других подобных выделений) лишь после смерти.

– Но в таком случае, если сперва есть только тело, а потом – только душа, разве это не значит, что тело с переходом в состояние души должно исчезнуть? – подняв руку, уточнила Оливия.

Вот же неугомонная. Ну треплется Штейн – и пусть себе, зачем перебивать-то? Я сел поудобнее, подперев щеку кулаком и сделал вид, что внимательно слушаю. Записывать я уже бросил, поняв, что просто не успеваю и путаюсь в словах.

– Это, мисс Роса, один из контраргументов этой теории. Кое-кто может сказать, что и мотылек после себя оставляет сброшенный кокон – но это уже переходит область некромантии и переходить в область метафизики и философии. Наша задача – лишь окинуть взором разнообразие этих теорий и проследить за тем, как из века в век преобразовывались мысли смертных в попытках постичь, что же такое душа.

Нагрузив нас абсолютно, на мой взгляд, бесполезной и непрактичной теорией так, что она у нас разве что из ушей не лезла, Штейн отпустил нас с миром. Следующие два занятия по гарханскому и древне-латуэсскому я просидел, как на иголках, все время поглядывая на часы. Время неумолимо шло, приближаясь к тому, что я оттягивал, как мог – разговор с профессором Парри.

В аудитории, где проходили руны, было натоплено, как и всегда. Раньше меня это только радовало, сейчас же духота вносила только больше раздрая в мои мысли. Я с трудом высидел занятие – к счастью, была лекция, предваряющая дальнейшую практику, так что я прикинулся, будто сосредоточенно конспектирую, а на деле вырисовывал в тетради бессвязные загогулины, похожие на переплетенные сухими лозами треугольники.

Когда урок закончился, и все начали собираться и покидать класс, я остался сидеть. Как и профессор Парри. И я продолжил сидеть, разглядывая сложенные на столе ладони, пока не закрылась дверь за последним учеником. Мы сидели в тишине, пока из коридора слышались удаляющиеся шаги, неторопливые и размеренные шаги человека, которому уже не надо было никуда не спешить. Уроки на сегодня закончились… и я, похоже, закончился тоже.

Надо что-то сказать, – думал я. Как-то изящно и издалека заговорить о своих успехах в рунах (то есть, их полнейшем отсутствии), чтобы не выглядело так, будто я расписываюсь в полной своей бездарности и неспособности довести дело до конца. Мне было мучительно стыдно за себя, будто бы я чуть ли не силой уговорил Парри взять себя в ученики, наобещал с три короба, и после после пары неудачных попыток решил все бросить и сбежать.

– Ничего не получается.

Голос прозвучал так высоко и сипло, что я сперва даже сам не поверил, что это сказал я сам.

Так, минутку, я же хотел изящно и издалека!

Профессор Парри молчала, рассеянно пропуская между пальцев бахрому шали, и смотрела куда-то мимо меня с рассеянной улыбкой. Я откашлялся и продолжил:

– Я старался, но… – я вновь дал петуха, лживые слова словно застревали в горле. – Ладно, признаюсь, я был не очень настойчив.

Это правда. Вчера вечером, оставшись в одиночестве, я то раскладывал руны перед собой, пытаясь “сонастроиться” с ними, то убирал в мешочек, взбалтывал и доставал наугад (получалась все та же белиберда – память, дом, защита, ложь, ложь, защита). Я спрашивал “кто ты” и не получал ответа, я взывал к духам (как кстати я вспомнил мадам Розетту с ее завываниями), я уже был готов даже придумать для профессора Парри сказочку в духе “и в конце-концов духи явились ко мне и велели оставить занятия рунами навсегда”.