Курс поцелуев для тихони

Глава 1, в которой Анабель просыпается не в своей постели

Томас Грейвз возвращался в общежитие далеко за полночь, усталый, но довольный. Соседа не будет целую неделю — редкая роскошь, о которой стипендиат может только мечтать. Целая неделя тишины, когда никто не храпит, не вваливается пьяным за полночь и не разбрасывает вещи, а особенно — противные вонючие носки. Он планировал разложить на столе конспекты по алхимическим формулам, заварить дешёвого чаю и просидеть часов до трёх утра, не отвлекаясь — именно так ему нравилось наслаждаться учёбой.

Он открыл дверь, шагнул внутрь и замер, ещё не включив свет. Что-то было не так. В нос ворвался тяжёлый, сладковатый запах, абсолютно чужой. Он провёл ладонью по стене, нашёл лампу и зажёг её. Его кровать была занята. На смятых простынях, раскинув тёмные волосы по подушке, спала его одногруппница Анабель Ламарк. Её платье задралось до середины бедра, обнажая голые колени, одна туфля болталась на пальцах, вторая сиротливо валялась у порога. В воздухе стоял запах вина и дорогих духов — запах чужого праздника, который вторгся в его комнату без приглашения.

Первым, что он почувствовал, была даже не злость, а скорее недоумение, быстро перешедшее в холодное, почти усталое презрение. Анабель Ламарк. Та, что два года смотрела сквозь него, как на пустое место, когда вообще удостаивала взглядом. Та, что смеялась над ним с друзьями, отпускала колкости на каждом семинаре, превратила его фамилию в предмет для насмешек, — теперь лежала в его постели, пьяная и беспомощная. Это не было случайностью. Пусть она ошиблась дверью, но сам факт, что она могла позволить себе напиться до беспамятства и ввалиться в чужую комнату, говорил о ней больше, чем любые слова. Она настолько привыкла, что мир подстраивается под неё, что даже не допускала мысли об опасных последствиях.

Он не двинулся к ней. Не стал будить, укрывать, приводить в чувство. Вместо этого Томас аккуратно снял очки, протёр их краем рубашки — привычный жест, помогающий собраться с мыслями, — и огляделся. Его стол был завален книгами. Часть он переложил на подоконник, освобождая место. Если мисс Ламарк решила провести ночь в его комнате, то пусть. Он не собирался ни прикасаться к ней, ни выгонять, ни оказывать заботу, которой она не заслуживала. Он просто сел за стол, зажёг лампу и раскрыл конспекты. Алхимические формулы не задавали глупых вопросов и не вторгались в чужую жизнь без спроса.

Анабель заворочалась во сне, что-то пробормотав. Он даже не обернулся. Если она хотела приключений, то ошиблась адресом. У него не было желания ни спасать её, ни наказывать. Просто переждать ночь, и утром она уйдёт сама, после чего оба забудут об этом глупом и досадном недоразумении.

Проснулась Анабель от яркого света. Томас услышал, как она застонала, как зашелестела одеялом, приподнимаясь, — и продолжал писать, не оборачиваясь.

— Какого чёрта? — выдавила, и голос был хриплым и возмущённым.

Он не повернул головы, но в груди что-то удовлетворённо дрогнуло. Вот он — момент, когда её великолепная, непробиваемая уверенность дала трещину. Пусть теперь попробует объяснить себе, как оказалась в постели у стипендиата.

— Ты заснула в моей постели, — проговорил Томас спокойно, всё так же глядя в свои записи. — Я решил не сдавать тебя коменданту. Хотя, возможно, и зря. Он бы оценил новость о том, что мисс Ламарк ночует у стипендиатов.

В его голосе не было ни гнева, ни насмешки. Он знал, что безразличие ударит её сильнее любой грубости.

— Я была пьяна, — бросила она, и он уловил в её тоне попытку оправдаться, смешанную с растерянностью.

— Я заметил.

И ни слова больше. Он снова склонился над конспектами, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Она завозилась, натягивая одежду, и он слышал, как дрожат её пальцы, как она пытается восстановить достоинство, которого здесь, в этой бедной комнате общежития, у неё не осталось. Когда она вышла, хлопнув дверью, он позволил себе глубокий выдох, но почему-то ничего не почувствовал — ни удовлетворения, ни злости. Просто пустоту. Она будто была стихией, которая пожаром прошла сквозь его комнату, оставив после себя запах духов и смятую постель, но не задев его самого.

Однако она задела. Три дня спустя, на семинаре, её громкий, насмешливый голос снова ударил в спину, сегодня рассчитанный специально на публику.

— Грейвз, ты опять в этих ужасных очках. Признайся, они достались тебе от покойного архивариуса, да? Или ты специально их носишь, чтобы никто не заподозрил, что под ними ты всё ещё надеешься на чудо?

Он узнал этот тон. Публичная порка, которую она устраивала десятки раз, обычно вызывала у него только скуку. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он всё ещё помнил, как она лежала в его постели, пьяная и беззащитная.

Томас медленно обернулся и встретил её спокойный, непроницаемый взгляд. Ламарк ждала, что он покраснеет, опустит голову, сожмётся поникнув. Не дождётся.

— Интересно, что ты заговорила об архивариусах, — произнёс он негромко, но так, что в притихшей аудитории его слова услышали все. — В ту ночь, когда ты спала в моей постели, у меня как раз была книга, которую я взял у архивариуса. Она до сих пор лежит на подоконнике, если тебе интересно.

Он не повысил голоса, не вложил в интонацию ни грязи, ни угрозы. Просто констатировал факт с той же холодной точностью, с какой излагал формулы на экзамене. Но слово «постель» прозвучало как пощёчина, нанесённая без замаха. Он увидел, как краска заливает её лицо и шею, как она замирает с приоткрытым ртом, потеряв дар речи, — и в этот миг впервые за два года почувствовал что-то похожее на торжество. Не радость от чужого унижения, а осознание, что он тоже может дать сдачи.

Несколько студентов обернулись, кто-то прыснул. Анабель молчала, вцепившись в край стола. Он повернулся обратно к своим записям, чувствуя, как внутри разливается странное, незнакомое спокойствие. Она хотела войны? Что ж, теперь у неё есть враг, который умеет ждать и умеет бить в ответ.