Куртец

Куртец

Куртка была замечательной! Кожаная, серого цвета, с нагрудными карманами на заклепках, снизу – декоративные молнии, а под ними – прорезные карманы. На плечах лежали эполеты, словно погоны на шинели мертвого офицера. Кожа натуральная, подкладка мягкая, на ощупь приятная. Лишь два недостатка: первый – ее невозможно снять, и второй – она неумолимо сжимается, норовя раздавить носителя. Игорю Астафьеву не повезло. Хотя и надел он куртку по своей воле, сделал это не специально, а по роковой случайности.

Несчастья начались в самый обыкновенный день, отличавшийся от прочих лишь замечанием Алины, его девушки, об одном, по ее мнению, досадном упущении: они давно не были в театре, и ему как можно скорее следовало исправить эту оплошность.

Ошибкой было согласиться с любимой и купить злополучные билеты. И хотя филармонию, спектакли, представления и прочие постановки он не любил, считая, что веселее сидеть на кладбище, чем в театре, устоять под натиском ее прекрасных глаз не смог. Сломленный атаками уговоров и убалтываний, ему в конце концов пришлось принять поражение, достать телефон и купить два билета на ближайший спектакль, да к тому же в первых рядах: знал, как его избранница любит подобные мероприятия.

Вечер только начинался и был прохладен, несмотря на то, что весна уступала место лету. Игорь пришел к своей девушке в серой кожанке. Куртка служила ему уже несколько лет, на некоторых местах появились потертости, а на правом рукаве – малозаметная дырка, рассмотреть которую можно было, лишь согнув локоть.

Они направились в театр. Вошли в просторное, богато украшенное фойе. Он, как джентльмен, взял ее легкое пальто и вместе со своей верхней одеждой отдал в гардероб. Там его встретила пожилая миниатюрная гардеробщица в огромных очках, закрывавших пол-лица, с убранными в косу уже редеющими волосами. Она добродушно улыбаясь, забрала ношу, выдав номерки с цифрами 13 и 75.

Актеры выложились на все сто. История оставила неизгладимый след в сознании зрителей. Антураж и декорации цепляли глаз. Музыка наполняла душу. Зрители сорвались с мест и начали аплодировать, когда артисты вышли на поклон, а Игорь, убедившийся в том, что читать эпитафии на мраморных плитах в разы интереснее, вскочил с кресла, проклял его за неудобство и быстрым шагом направился в гардероб, сжимая в руке номерки. Ему удалось миновать очередь и проскользнуть за одеждой первым.

Гардеробщица принесла вещи. Она улыбалась, интересовалась впечатлениями о спектакле. Он отвечал уклончиво, но вежливо, словно сказав правду, обидит женщину. Затем протянул руку к одежде... И если бы он только знал, то никогда в жизни не взял бы эту куртку. Будь его воля, он схватил бы мясницкий топор, тот, каким рубят туши, и одним ловким движением отсек себе руку! Но он взял ее.

Она была тяжелее, чем обычно, словно кто-то набил карманы, и теплее, будто в ней только что ходили. Одновременно с этим возникло странное, невнятное ощущение мерзковатого замогильного холода. Игорю стоило обратить внимание, забить тревогу, но он, подгоняемый и подталкиваемый собравшейся за ним толпой, пропустил тревожные звоночки.

Он взял одежду, накинул куртку и стремительно направился к своей девушке.

Когда они вышли из театра, она посмотрела на него и сказала:

-- Удивительно! Она выглядит как новая, а ты говорил, что ей несколько лет!

После театра воодушевленная парочка отправилась на прогулку. Проходя по освещенным живописным аллеям, они обнимались. Украдкой он целовал ее в щеку, иногда она отвечала ему тем же. Купили по стаканчику кофе. Он рассказывал о планах на жизнь, она улыбалась и поправляла прядь волос, постоянно падавшую на лицо. Потом делилась впечатлениями о прошедшем спектакле, смотря с моста на водную гладь. Дальше они раскачивались на двухместных качелях, а затем она посмотрела на часы, ужаснулась позднему времени и начала собираться домой. Не пригласила его к себе, так как предстоящий рабочий день был для нее очень важным, и ей хотелось выспаться, набраться сил. Она извинялась, предлагала продолжить в другой раз. Игорь, хоть и неохотно, согласился. Усадил ее в такси. Сам взял другое. По дороге он поправил воротник куртки. Тот непривычно сдавливал шею и в целом будто стал уже, но он не придал этому значения. Лишь отметил, что чувствует себя в ней неуютно.

Он вернулся домой и с наслаждением скинул обувь. Затем схватился за язычок молнии на кожанке. Дернул. Тот не поддался. Молния не расстегивалась. Он повторил попытку несколько раз, но безрезультатно. Словно это был не замок, а вкопанный глубоко в землю бетонный столб. Подбежал к зеркалу, посмотрел на себя, на застёжку, и снова попытался расстегнуть куртку... Хоть бы хны! Язычок как был на месте, так там и оставался, подобно памятнику античности, чей покой нарушил одинокий хулиган, пытающийся столкнуть его с пьедестала. Игорь попробовал отстегнуть заклёпки на рукавах, но ничего не вышло – они будто приварились! Он применил всю свою силу, хоть и было ее немного (занятия в театральном кружке не прибавляют мышц) – результата не было.

Не понимая, что происходит, он выругался и попытался стянуть «ловушку» через голову. Она вроде бы даже поддалась, но воротник впился в нижнюю часть челюсти и отказался подчиняться. Раздражённый болью от натертости, он выругался еще сильнее. Ситуация выглядела глупо, даже с налётом абсурдности. Как так?! Старая родная куртка не снимается? Быть такого не может. Ведь столько лет расстегивал молнию! Защелкивал и расщелкивал заклепки! И тут в его голове что-то щелкнуло. Словно включился свет, зажглась лампочка. Вспомнились слова Алины: «Как новая!»

Он встал перед зеркалом, внимательнее присмотрелся к одежде. Хм... тот же фасон, те же карманы, цвет... Стоп. А ведь она и правда выглядит новее. Будто ее толком и не носили: ни потёртостей, ни царапин, ни повреждений. Согнул локоть и не увидел той «тайной» дырки, что видна при сгибе.

--- Твою мать! Это не моя куртка! --- сказал он, глядя на своё отражение в зеркале. --- И что? Особо-то ведь ничего не меняется. --- продолжил он. --- Моя-не моя, разница-то какая? --- твердил он своему отражению. --- Мне как из неё вылезти-то? --- мямлил и будто ждал ответа от своего зеркального двойника или хотя бы подсказки. Но тот лишь послушно повторял за ним. Лицо искривила задумчивость.