Кузнец для моей души

Глава 5. Вакуум

Утро после разбирательства в Этическом комитете РПО началось с тишины, густой и звенящей. Я пила кофе, глядя на туман за окном, который скрывал контуры соседних домов, и думала о том, что моя собственная жизнь сейчас похожа на этот пейзаж: чёткие контуры карьеры, планов, репутации растворились в серой, неопределённой мгле. Сегодня предстоял день в университете. Моя последняя профессиональная крепость. И я с ужасом ждала, устоит ли она. Ректор не настаивал на отпуске, просто рекомендовал. Но это было несколько дней назад. Что сейчас, неизвестно.

Я оделась с особой тщательностью — тёмно-синий деловой костюм, лаконичные украшения, собранные волосы. Доспехи. Мне нужно было не просто вести пару, а явиться на факультет в тот самый день, когда по профессиональным чатам, возможно, уже гудела новость: «Этический комитет РПО разбирал дело Гордеевой». Я должна была выглядеть безупречно. Непоколебимо.

Дорога до университета показалась короче, чем обычно. Я парковалась на своем привычном, месте у корпуса на Чернышевского, ловила на себе взгляды студентов — обычные, рассеянные, но мне чудилось в них любопытство и оценку. Они не могут знать, — твердила я себе рационально. Это всё в моей голове. Но иррациональная, рептильная часть мозга шептала: Заразное клеймо. Его чуют на расстоянии.

Первая пара — у второкурсников, «Введение в когнитивную психологию». Я вошла в аудиторию. Шум стих не сразу, как бывает, когда лектор пользуется безусловным авторитетом. Потребовалась пара лишних секунд, пара моих фраз, поставленных чуть громче и твёрже, чтобы установить тишину. Я начала урок. Говорила о когнитивных искажениях, об ошибках восприятия. И ловила себя на том, что каждая моя фраза, каждый тезис теперь проверяются мной же на прочность: «А не сочтут ли это доказательством моей некомпетентности? А не вырвут ли это из контекста?» Я стала говорить более общими, учебно-безопасными формулировками. И тут же возненавидела себя за эту осторожность, за этот страх. Я превращалась в осторожного чиновника от психологии, а не в вдохновляющего преподавателя.

После пары, когда я собирала вещи, ко мне подошла староста группы, умная и всегда внимательная девушка Катя.

— Анна Сергеевна, можно вопрос не по теме?

— Конечно, — я улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядит натянутой.

— Это правда, что… у вас проблемы? — она смущённо опустила глаза. — Я просто… вчера в одном паблике читала…

Всё внутри меня сжалось в холодный, твёрдый ком. Информация уже просочилась в студенческую среду. Не через официальные каналы, а через грязные щели интернет-сплетен.

— Катя, — сказала я максимально спокойно, — в любой профессиональной деятельности, особенно в нашей, иногда возникают сложные ситуации с клиентами. Это часть работы. Сейчас идёт судебное разбирательство, и я не могу это комментировать. Но моя работа здесь, в университете, — это отдельная история. И я намерена её продолжать.

Она кивнула, но в её глазах читалось не облегчение, а лёгкое разочарование: я не стала ни оправдываться, ни рассказывать сенсационных подробностей. Она хотела хлеба и зрелищ, а получила сухую официальную отписку. Этот взгляд ранил сильнее, чем прямой вопрос.

Когда я вышла из аудитории, в коридоре меня уже ждала секретарь Маша. Я поняла, что она мне скажет.

— Анна Сергеевна, здравствуйте! Александр Леонидович просил вас зайти, как только освободитесь.

Моё сердце, только начавшее отходить от разговора со студенткой, снова ушло в пятки. «Как только освободитесь» в ректорском лексиконе означало «немедленно и без промедления».

Кабинет был таким же просторным, светлым и строгим, как и в прошлый раз, но атмосфера изменилась, она превратила большое помещение в маленькую камеру с низким потолком. Александр Леонидович на этот раз не поднялся мне навстречу. Он сидел за столом, подписывая документы, и лишь кивнул в сторону кресла. Его лицо было усталым и сосредоточенным, без следов прошлой, пусть и дежурной, вежливости.

— Садитесь, Анна Сергеевна, — сказал он, не глядя, и поставил подпись. — Спасибо, что зашли оперативно.

Он отложил ручку, снял очки и наконец посмотрел на меня. Его взгляд был прямым, административным.

— Я вызвал вас, чтобы поставить точку в нашем недавнем разговоре. Ситуация, как вы понимаете, не улучшается. Напротив. Известие о решении Этического комитета РПО, которое, как я понимаю, уже стало достоянием общественности, ставит факультет в крайне затруднительное положение. Мы не можем игнорировать факт публичной профессиональной изоляции нашего преподавателя, пусть и временной.

Его тон был сухим и констатирующим. Не было ни «коллега», ни «Анна Сергеевна». Была чистая управленческая логика.

— Поэтому ваше присутствие на рабочем месте с завтрашнего дня становится невозможным. Я поручил кадровой службе подготовить приказ. Вы уходите в оплачиваемый отпуск на один календарный месяц, начиная с завтрашнего дня. Это не предмет для обсуждения, — он подчеркнуто чётко произнёс последнюю фразу, опережая мою возможную попытку возразить. — За этот месяц вам необходимо сосредоточиться на решении ваших правовых вопросов. А здесь — дать ситуации улечься. Ваши занятия будут распределены между коллегами. Ваш авторский курс, как мы уже договаривались, откладывается.

Он говорил быстро, чётко, как будто зачитывал утверждённый протокол. Не было места для эмоций или возражений. Это был не разговор, а информирование о принятом решении.

— Приказ на отпуск вам нужно будет подписать сегодня, до конца рабочего дня. Если вы считаете нужным довести сегодняшние пары — можете это сделать. Но с завтрашнего утра вы здесь не появляетесь. Это в ваших же интересах.

Я сидела, сжав руки на коленях. Все вопросы, которые вертелись у меня в голове («А если я разберусь с судом быстрее?», «А как же мои текущие студенты?»), застывали на языке перед этой железной административной волей. Он не спрашивал моего мнения. Он сообщал условия моего временного исключения из жизни факультета.