Кузнец для моей души

Глава 6. На дне

На следующий день после панической атаки тело помнило всё. Я проснулась с тяжёлой головной болью, будто череп был залит свинцом. Каждая кость ныла. Но хуже физической слабости был фоновый, неотступный страх. Страх перед повторением. Он сидел где-то в районе диафрагмы холодным комом и шептал: «А если опять?»

Я пыталась делать то, что должна была бы посоветовать клиенту. Простые шаги. Встать. Принять душ. Сварить кофе. Но каждое действие требовало нечеловеческих усилий. Руки дрожали. Мысли путались. Я стояла посреди кухни и не могла вспомнить, зачем пришла. Это состояние называлось астенией — истощением нервной системы. Я знала термин. Знание не помогало.

Телефон молчал. Вернее, молчали одни номера. Другие — звонили. Мой терапевт: «Анна, я в курсе ситуации, могу встретиться с тобой, если хочешь онлайн». Лена: «Ань, ты как? Отзовись». Бывшая однокурсница, а ныне тоже практикующий психолог, Карина: «Анна, я в шоке. Если нужна помощь — я здесь». Даже от Маргариты Витальевны пришло СМС: «Держись. Это тоже пройдет». И самое неожиданное — сообщение от женщины, с которой я вела долгую терапию два года назад, и мы успешно завершили работу: «Анна Сергеевна, я все вижу. Не верю ни одному слову. Я и мой муж — мы с вами. Если что-то нужно — скажите».

Поддержка была. Она существовала в этом цифровом пространстве, как тихие огоньки в кромешной тьме. Но между мной и этими огоньками выросла стеклянная стена, толстая, звуконепроницаемая. Я читала слова и чувствовала… ничего. Только давящую тяжесть долга. Они ждали ответа. Они проявляли участие. А я должна была собрать из себя хоть что-то человеческое, чтобы написать: «Спасибо, я справляюсь». Но это была бы ложь. Я не справлялась. Любое взаимодействие, даже позитивное, казалось неподъемной ношей. Мне казалось, что я заражена, а их доброта — лишь чистая ткань, которую я сейчас испачкаю своим токсичным отчаянием. Я не отвечала. Огоньки потихоньку гасли. Лена позвонила еще раз днем. Я наблюдала за вибрирующим экраном, пока он не затих. Стыд грыз изнутри, но паралич был сильнее.

Но были и другие звонки. Те, на которые я не могла не ответить. Звонки от матери.

Мама звонила дважды за эту неделю. В первый раз — во вторник, вечером. Я смотрела на экран, где высветилось «Мама», и внутри всё сжалось от знакомого, почти детского желания услышать её голос и одновременно — леденящего страха, что она обо всём узнает. Я ответила после четвертого гудка, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

— Привет, мам.

— Анечка, здравствуй! Как ты? Что-то ты давно не звонила, я волноваться начала.

— Всё хорошо, мам. Просто завал на работе. Клиентов много, ещё семинары, ты же знаешь.

Я говорила и смотрела на свои руки, которые дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Я сжимала их в кулак, пряча предательство тела.

— У тебя голос какой-то грустный, — в мамином тоне появилась тревога, её родительская интуиция ни разу не давала сбоев, увы. — Ты ешь вообще? Спишь?

— Мам, ну что ты. Всё в порядке. Я просто… устала немного. У меня сейчас отпуск, представляешь? Внеочередной. Решила взять паузу, отдохнуть.

Пауза в трубке. Я почти видела, как она переваривает информацию, пытаясь угадать подтекст.

— Отпуск? В ноябре? — осторожно спросила она. — Ань, у тебя точно всё хорошо?

— Точно, мам. Я даже думала… может, приехать? На недельку. Соскучилась.

Я сказала это и сама испугалась. Мысль о Тихвине, о маленькой уютной квартире, где пахнет мамиными пирогами и старыми книгами, где можно лечь на диван и просто смотреть в потолок, пока мама гремит кастрюлями на кухне, — эта мысль обожгла такой острой, почти невыносимой тоской, что перехватило горло. Я хотела туда. Я хотела спрятаться в своём детстве, в своей прежней жизни, где не было исков, травли, унижений. Где я была просто Аней, дочкой, которой всё прощалось.

— Конечно, приезжай! — мамин голос потеплел, в нём послышалась радость. — Отец будет рад. Я испеку твою любимую шарлотку. Ань, а может, что-то случилось? Ты впервые за три года заговорила об отпуске.

— Ничего не случилось, мам. Просто… соскучилась, — повторила я, ненавидя себя за эту ложь. — Я потом позвоню, скажу точно. Люблю тебя.

— И я тебя, дочка. Береги себя.

Я нажала отбой и долго сидела, глядя на погасший экран. Стыд и облегчение смешались в равных пропорциях. Она не знает. Она не должна узнать. Эта чистая, светлая часть моей жизни — родители, их любовь, их вера в меня — не должна быть запятнана всей этой грязью. Я выдержу. Я справлюсь. Им не нужно знать.

Второй раз мама позвонила в пятницу. Я снова ответила, и снова сказала, что всё хорошо, что отдыхаю, что, наверное, приеду на следующей неделе. Голос не дрогнул ни разу. Я так хорошо играла свою роль, что почти поверила в неё сама. Почти.

Я не могла ответить тем, кто хотел и, возможно, мог помочь. Но я могла ответить матери, сказать ей, что всё в порядке. Это было единственное усилие, на которое я ещё была способна. И я делала его снова и снова, как заклинание, как молитву, которая должна была защитить их от правды, а меня — от окончательного падения в бездну.

К вечеру восьмого дня заточения в квартире кончилось самое необходимое. Пустой холодильник уставился на меня черным провалом. Выход на улицу, в мир, который за неделю превратился в поле боя, казался подвигом.

Утром следующего дня я готовилась к походу за продуктами, как к вылазке во вражеский тыл. Надела самые простые, немаркие джинсы и свитер. Достала давно забытую черную парку. Большие темные очки, которые скрывали половину лица. Наушники, хотя музыку включать не стала — они были просто щитом, символом «не трогайте меня». Кожу на лице стягивало от слоя тонального крема, которым я безуспешно пыталась замазать следы бессонницы — синеву под глазами, серый, нездоровый оттенок. Я долго стояла в прихожей, положив ладонь на ручку двери, дыша по схеме «4-7-8». Сердце колотилось, как в клетке. Я уговаривала себя: это просто магазин, десять минут, ты делала это тысячу раз. Но тысяча раз была в той жизни. В этой всё было впервые и всё было страшно.