Квартал отложенных слез

Глава 2

Город, который я знала как свои пять пальцев, вдруг стал чужим и враждебным. Я бродила по знакомым улицам, но они будто искривились, став лабиринтом без выхода. Фонари на углах, завёрнутые в туман и дождевую морось, светили тускло и равнодушно. Из окон падал тёплый, жёлтый свет, за которым угадывались силуэты семей за ужином, слышался обрывок рояля. Этот свет резал по душе острее любого ножа.

Я шла, куда гнали ноги. Прочь от центра, где могла встретить знакомых и увидеть в их глазах жалость или, что хуже, любопытство. Моё промокшее пальто тянуло вниз, саквояж отсырел насквозь. Внутри всё было пусто и холодно. Не физически — в груди горел огонь обиды и ярости, но вокруг сердца будто образовалась ледяная пустота, вакуум, куда проваливались все мысли, кроме одной: «Куда?».

Прошло несколько часов. Ноги гудели, город сменился — широкие мостовые уступили место узким, кривым переулкам, каменные особняки — покосившимся деревянным домам и глухим заборам. Запах пирожков из булочных сменился кисловатым душком стоячей воды, дешёвого табака и чего-то ещё, тёплого и живого — запахом бедности.

Я свернула в какую-то арку, чтобы перевести дух и стряхнуть с себя оцепенение. Прислонилась спиной к холодному кирпичу, закрыла глаза. В ушах стучала кровь. Что теперь? Спать на улице? Умереть? Может, это и будет лучше… Мысль пришла тихо и страшно спокойно.

Именно в этот момент я почувствовала, как кто-то резко дёрнул мой саквояж. Рука сама сжала ручку, но вторая, маленькая и ловкая, как змея, уже проникла в карман пальто. Я вскрикнула и открыла глаза.

Передо мной мелькнула фигурка — не выше моего плеча, в огромном, явно чужом, потрёпанном пиджаке и кепке. Мальчишка. Его лицо в полумраке было лишь бледным пятном с огромными, испуганными глазами.

— Отдай! — крикнула я хрипло, пытаясь вырвать сумку.

Но он уже отскочил, держа в зубах платок матери, а в руке — свёрток с едой. Мы секунду смотрели друг на друга. В его взгляде не было злобы. Только отчаянный, животный голод и паника. Потом он развернулся и бросился наутек, растворяясь в темноте переулка как призрак.

Я бросилась за ним, крича что-то невнятное. Слёзы снова подступили, но теперь это были слёзы полного краха. Он забрал последнее. Платок мамы. Еду. Всё, что у меня осталось от прошлой жизни и все шансы продержаться хоть немного в этой.

Я бежала, спотыкаясь о камни мостовой, пока не уперлась в тупик — высокий забор с колючей проволокой наверху. Мальчишки и след простыл. Я осталась одна в грязном, тёмном дворе, вся в грязи, с разорванным подолом платья. Дыхание срывалось, в горле стоял ком. Опустилась на корточки, прижавшись спиной к забору, и, наконец, разрешила себе ту самую истерику, которую так долго сдерживала. Я рыдала, не стесняясь, захлёбываясь, трясясь всем телом. Мир рухнул окончательно. Я была никому не нужна. Совсем.

Не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дождь усилился, превратившись в ледяную водяную пыль, пронизывающую до костей. Я уже почти не чувствовала холода. Только пустоту.

— Эй. Ты живая?

Голос был тихим, сипловатым, детским, но без мальчишеской грубости.

Подняла голову. Из тени, под навесом развалившейся конюшни, выглянули два лица. Первое — то самое, с большими глазами вора-мальчишки. Он смотрел виновато и настороженно. Второе — девочка, лет тринадцати. Её лицо было худым и острым, с умным, пронзительным взглядом. На голове — мужская фуражка, надетая набекрень, волосы грязно-рыжего цвета выбивались из-под неё.

— Отстань, Малыш, — сказала девочка мальчишке, не отрывая глаз от меня. — Ты её до ручки довёл. Видишь, плачет.

— Я не хотел, — прошептал «Малыш». — Она так крепко держалась… Я думал, там деньги.

— А там что? — спросила девочка меня напрямую.

Я не могла говорить. Лишь показала на пустые руки.

— Платок… и хлеб с сыром, — выдавила я наконец.

Девочка — «Малыш» назвал её Совой — что-то обдумывала. Потом вытащила из кармана своей рваной куртки свёрток. Мой свёрток.

— На, — она протянула его мне. Хлеб был помят, сыр размазан по бумаге. — Жри, а то упадёшь.

Я смотрела на еду, потом на неё. Это был не жест доброты, а скорее практичное решение. Как накормить раненого зверя, чтобы он не умер у тебя на пороге.

— А платок? — спросила я, голос всё ещё дрожал.

Малыш потупился, покопался в недрах своего пиджака и вытащил мой белый, с вышитыми фиалками, платок. Он был уже грязный.

— Извини, — пробормотал он, протягивая его.

Я взяла платок, сжала в кулаке. Потом взяла хлеб. Он был тёплым. Отломила кусок и отправила в рот. Он был самым вкусным, что я ела в жизни. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с крошками.

— Тебя выгнали? — без обиняков спросила Сова, присаживаясь на корточки напротив. Малыш остался стоять, наблюдая за округой.

Я кивнула, не в силах объяснять всю историю.

— Надолго?

— Навсегда, — прошептала я.

Она обменялась взглядом с Малышом. Молчаливое совещание.

— Места у нас нет, — начала Сова. — И еды мало. Мы сами как щенки, на помойке роемся. Но сегодня… сегодня Малыш стянул кошелёк у жирного купца. Хороший кошелёк. Мы ели досыта. Нам есть где переночевать. Сухо. Ну, почти.

Она снова замолчала, изучая меня.

— Ты не испугаешься? Не побежишь с визгом, увидев наше место?

— Куда мне бежать? — горько спросила я.

— Верно, — согласилась Сова. — Ну, что ж идём. Только если выдашь — я сама тебе глотку перерву. Поняла?

В её голосе не было игры. Была простая, уличная правда. Я кивнула. Сова встала, ловко отряхнулась. Малыш уже исчез в темноте, как тень.

— За мной и тихо.

Мы пошли. Я, спотыкаясь, шла за её худой фигуркой. Она вела меня через лабиринт задних дворов, подвальных лазов, проломов в заборах. В какой-то момент мы протиснулись в узкую щель между двумя сараями и оказались перед высокой кирпичной стеной, за которой угадывался силуэт чего-то большого и тёмного — старой, заброшенной церкви с полуразрушенной колокольней.