Квартал отложенных слез

Глава 3

Я проснулась от толчка в бок.

— Вставай, княжна. Солнце уже на дворе.

Надо мной стояла Сова, её лицо в утреннем свете, пробивавшемся через щель в ставне, казалось ещё более острым и бледным. Запах затхлости, дыма и спящих тел ударил в нос с новой силой. Это был не сон. Каменный пол подо мной, грубое тряпьё вместо одеяла, тихое посапывание детей вокруг — всё было реальным.

Я села, потирая глаза. В «Улье» уже кипела жизнь. Малыш, скрючившись у буржуйки, что-то жарил в консервной банке. Грек чинил с помощью ржавых гвоздей и верёвки свою прохудившуюся обувь. Двое других — долговязый парень, которого звали Кость, и маленькая девочка с огромными глазами — Мышь, — перебирали вчерашнюю «добычу»: несколько медяков, носовой платок, огрызок карандаша.

— На, — Сова швырнула мне в ноги груду тряпья. — Переодевайся. В том, в чём пришла, на улицу не выйдешь. Сразу сцапают.

Я развернула свёрток. Там была поношенная, но крепкая мужская рубашка, жилетка с оторванной пуговицей, грубые штаны, явно с чужого плеча, и потрёпанная кепка.

— Чьё это? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от брезгливости.

— Было Костино, — буркнул тот, не поднимая головы. — Подшил. Теперь твоё. Или хочешь щеголять в своём кружевном… что это у тебя было?

Я вспомнила своё вчерашнее платье, теперь грязное и мокрое, свёрнутое в углу. Оно действительно кричало «жертва». Я молча принялась переодеваться. Ткань была грубой, пахла дымом и чужим потом. Надевая штаны, я чувствовала себя нелепо и уязвимо. Но когда я заправила в них рубашку, надела жилет и, наконец, нахлобучила кепку на свои спутанные светлые волосы, что-то изменилось. В одежде не было «я». Была только функциональность. Защита.

— Неплохо, — оценила Сова, засунув руки в карманы. — Сейчас с Малышом идёшь. Урок первый.

Малыш встрепенулся, как птенец. На его лице появилось странное выражение — смесь гордости и вины.

— Куда? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло.

— На базар. Животики подзаправить надо, да и тебе показать, как мир устроен. По-нашему.

Базарная площадь встретила нас какофонией звуков и запахов. Крики торговцев, мычание скота, звон монет, запах пряностей, тухлой рыбы, горячих пирогов и пота. Я втянула голову в плечи, чувствуя себя волком, зашедшим в деревню. Вся моя прежняя жизнь готовила меня к тому, чтобы грациозно проходить между прилавками с ридикюлем в руках, а не шнырять по ним, как тень.

— Смотри, — прошептал Малыш, прижимаясь ко мне у стены. Его пальцы были тонкими и быстрыми, как у паука. — Видишь купчиху? Ту, в синей шали?

Я кивнула. Полная дама с важным видом выбирала кружева.

— Она — гусь. Громкая, жирная, думает только о товаре. Кошелёк у неё в мешке, на дне. Мешок на плече. Ты отвлекаешь.

— Как? — выдохнула я.

— Как хочешь. Упади. Спроси дорогу. Заплачь. Главное — глаза. Ты должна поймать её глаза и не отпускать. Хотя бы на три счёта.

Сердце колотилось где-то в горле. Это было постыднее, чем просить милостыню. Это было… преступно. Я вспомнила уроки этикета, строгий голос гувернантки: «Леди никогда не привлекает к себе излишнего внимания на улице». А теперь мне надо было именно это сделать.

— Я не могу, — прошептала я.

— Можешь, — его голос стал жёстче. — Или мы все сегодня вечером будем глодать пустые кости. Идёт?

Я глотнула воздух, пахнущий луком и страхом, и пошла. Подошла к купчихе, делая вид, что разглядываю тот же прилавок.

— Простите, сударыня, — голос мой звучал неестественно тонко. — Не подскажете, как пройти к Свято-Игнатьевской церкви?

Женщина обернулась, нахмурилась.

— Какая ещё? Здесь Спас-на-Крови. Иди прямо.

В этот момент краем глаза я увидела, как Малыш, будто случайно задев её мешок, ловко запустил туда руку. Его лицо было абсолютно пустым, безразличным. Движение — одно, плавное.

— Спасибо, — пробормотала я и отступила, чувствуя, как горят щёки.

Мы отошли в переулок. Малыш разжал ладонь. В ней лежал кожаный кошелёк.

— Видела? — спросил он, и в его глазах вспыхнул азарт. — Ты молодец. Глаза держала.

— Это… это ужасно, — вырвалось у меня. Меня тошнило. От собственной роли, от ловкости этого ребёнка, от осознания, что я только что помогла обокрасть человека.

— Ужасно это когда тебе три дня есть нечего, а на тебя все плюют, — спокойно сказал он, пересчитывая медяки. — Это работа. Как чистить сапоги или грузить баржи. Только платят тут сразу.

— Но это же воровство!

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— А твоя тётка, которая забрала твой дом не воровка? А жандармы, которые берут мзду с торговцев не воры? Все воруют, княжна. Просто одни в кружевах и с бумагами, а мы вот так.

Его слова ударили больно, потому что были правдой. Я замолчала.

Следующий урок был сложнее. Мне предстояло не отвлекать, а взять самой. Малыш выбрал цель — пьяного мастерового, дремавшего на тюке с сеном у кабака. Кошелёк торчал у него из кармана.

— Легко, как сонному, — наставлял Малыш. — Главное лёгкость. Не хватай, а проведи рукой, как ветер. Чувствуешь?

Я подошла, дрожа всем телом. Запах дешёвого табака и перегара ударил в нос. Протянула руку. Пальцы коснулись грубой ткани, нащупали твёрдый прямоугольник кошелька. В этот момент мужчина заворчал во сне и повернулся. Я дёрнула руку, будто обожглась, и отпрыгнула. Кошелёк остался на месте.

— Ну вот, спугнула, — вздохнул Малыш, но без злобы. — Страх пахнет. Его чуют. Ты должна думать не «я ворую», а «это моё». Понимаешь? Он не нуждается, он проспит и забудет. А нам — на хлеб.

Мы шли дальше, и он показывал мне «технику»: как подойти сбоку, как использовать толпу, как прикрыть движение локтем или свёртком. Это был целый язык, целая наука выживания, извращённая и блестящая.

— А если поймают? — спросила я, наблюдая, как он за мгновение срезал ножичком шагреневый кисет с пояса зазевавшегося купца.

— Тогда беги. Если не получится не сдавай своих. Молчи. В участке побьют, но выпустят. Детей долго не держат. А если сдашь…— Он не договорил, но я поняла. Изгнание из «Улья» в этом мире было равносильно смертному приговору.