Квартал отложенных слез

Глава 4

Дни в «Улье» слились в одно непрерывное, жестокое обучение. Утро начиналось не с аромата кофе и звона колокольчика к завтраку, а с толчка в бок и холодной воды из жестяной кружки. Моя кожа привыкла к грубой ткани мужских штанов, а спина — к спартанской жёсткости пола. Я стала своей в этом каменном чреве. Но внутри, за наростающей коркой умений, всё ещё жила та девушка, для которой взять чужое было немыслимым грехом.

— Сегодня работаем в паре, как шулеры, — объявила Сова, раздавая нам утреннюю пайку, кусок чёрствого хлеба. — Лиза с Малышом идут на Пристанище. Там толкотня, грузчики, матросы. Карманы часто нараспашку, но народ злой, внимательный. Попадёшься — в реку бросят, не задумываясь.

Пристанище было царством мускулов, пота и скрипа канатов. Воздух пропитан запахом рыбы, дегтя и дешёвой водки. Мы с Малышом затерялись в толпе, я — в своей неизменной кепке, он — в огромном пиджаке.

— Видишь того бородача? — Малыш кивнул на грузчика, вытиравшего пот со лба. — У него в жилете, с левой стороны. Медальон. Не золотой, но серебряный. Сможешь?

Раньше я бы сказала «нет». Сейчас я оценила обстановку. Мужик отвлёкся, спорил о чём-то с товарищем, размахивая руками. Жилет расстёгнут.

— Смогу, — сказала я, и сама удивилась твёрдости в голосе.

Я подошла не сбоку, а почти в лоб, сделав вид, что спотыкаюсь о ящик. Упала ему чуть ли не под ноги.

— Ой, простите, дяденька!

Он от неожиданности отпрянул, бормоча что-то недовольное. Его руки инстинктивно потянулись вперёд, будто чтобы поднять меня, жилет распахнулся ещё шире. Моя рука, тренированная уже до автоматизма, скользнула внутрь. Пальцы нащупали холодный металл, цепочку. Один рывок — и я, бормоча извинения, отскочила назад, сжимая в кулаке чужую память, чью-то любовь или суеверие.

— Чёртовы шпана! — крикнул он мне вслед, но уже не обращая внимания. Инцидент исчерпан.

В переулке Малыш светился от гордости.

— Чисто! Почти как я!

Я разжала ладонь. Тусклый серебряный медальон святого Николая лежал на моей грязной коже. Внутри, я знала, будет выцветшая фотография. Возможно, жены или дочери. Меня вдруг вырвало. Не от страха, а от острого, режущего стыда. Я согнулась пополам.

— Эй, ты чего? — испугался Малыш.

— Он… у него, наверное, семья… — выдавила я, вытирая рот.

Малыш смотрел на меня с непонятным выражением. Не с осуждением, а с каким-то странным сочувствием.

— Лиза, у всех есть кто-то или было. Этот мужик, может, жену бил, а потом на выпивку этот медальон и спустит. Мы не знаем. Мы — как дождь. Падаем, где придётся. Не наше дело — грешник человек или святой. Наше дело — не помокнуть самим.

Его философия была уродливой и железной. Я не могла её принять. Но и отрицать её правоту тоже не могла. Я выпрямилась, спрятала медальон в карман. Мы продали его через час старьёвщику на Сенном. Выручили немного, но хватило на еду на два дня.

Вечером в «Улье» я не ела. Я сидела в углу, где когда-то был алтарь, и смотрела на потрескавшуюся фреску с ликом святого. Его глаза, стёртые временем, всё ещё казались полными скорби. Я молилась? Нет. Я каялась. Шептала про себя, обращаясь к призракам родителей: «Простите. Вы учили меня чести. А я… я становлюсь вором. Хорошим вором.»

— Княжна, — раздался голос Грека. Он присел рядом, в руках у него была наша единственная книга — сборник сказок. — Совесть штука хорошая. Но она, как собака: если её всё время кормить, а сам голодать — сожрёт тебя изнутри. Корми её дозировано.

— Как ты можешь так говорить? Ты же умеешь читать! Ты понимаешь!

— Именно потому, — он открыл книгу. — Вот смотри: «Иван-дурак пожалел щуку, отпустил её в воду. А чем он рисковал? Голодным днём? Нет. Он рисковал только тем, что останется дураком. Мы рискуем жизнями. Мышь в прошлом месяце от голода чуть не померла. Так кого мне жалеть: какого-то незнакомого купца с толстым кошельком или Мышь?

Его логика была чудовищной и неопровержимой. Я молчала.

— Делай, что должен. А потом, если захочешь, найди способ искупить. Но сначала — выживи.

Следующие дни стали для меня испытанием на раздвоение. Мои руки учились жить своей, отдельной жизнью. Они стали невероятно чуткими, быстрыми, послушными. Я научилась считывать жертву как открытую книгу: вот этот чиновник — рассеян, кошелёк в заднем кармане. Эта дама — суетлива, сумочка болтается на локте. Этот офицер — самоуверен, часы на цепочке просто просятся в чужую ладонь.

Я стала искусной. «Молния в юбке», — как однажды в шутку назвал меня Кость, после того как я сняла золотой портсигар с гостя в ресторане, пока он завязывал шнурок. Я не гордилась этим. Я ужасалась. Каждый удачный «выход» был для меня маленькой смертью той Лизы Воронцовой, которая верила в добро и справедливость.

Но была и другая сторона. По вечерам, когда мы собирались у буржуйки, я доставала книгу. Я становилась учительницей.

— Это — буква «А». Аз. Она значит «я». Ты, Малыш, — это «аз». И ты, Мышь, — тоже «аз». Каждый из вас — целый мир.

Они слушали, раскрыв рты, водя грязными пальцами по начертанным мной на грифельной доске (украденной, да) буквам. Я учила их не только грамоте. Рассказывала им, почему кипит чайник, как по звёздам найти дорогу, как отличить съедобный гриб от поганки. Делилась обрывками знаний из своего прошлого мира, превращая их в инструменты для мира нынешнего.

И в этом был мой парадокс, моя шизофрения. Днём я была вором, ночью — просветителем. Мои руки грабили, а мой язык старался дать. Я выворачивала карманы прохожим, чтобы наполнить желудки этих детей. И каялась, каялась, каялась, выцарапывая невидимые слова покаяния на камнях нашего подвала.

Однажды Сова, наблюдая, как я после удачной (и особенно циничной) кражи у богатой дамы-благотворительницы мою руки до красноты в тазу с ледяной водой, сказала.

— Ты слишком много думаешь. Это тебя сожрёт.

— А как не думать? — спросила я, глядя на своё отражение в воде — бледное лицо, коротко остриженные волосы, тени под глазами.