Квартал отложенных слез

Глава 6

Следующие два дня «Улей» превратился в штаб партизан. Страх перед охотником смёл все ссоры и лень. Мы работали с яростной, лихорадочной энергией. И я, к своему собственному ужасу и гордости, стала их главным стратегом и... тренером по выживанию против магии.

— Он не будет бить в лоб, — объясняла я, чертя палкой на земляном полу грубую карту нашего квартала и соседних улиц. — Он сыщик. Он будет караулить, следить, пытаться взять тихо, одного. Значит, мы меняем правила.

Правила менялись радикально. Никто не ходит один. Всегда минимум двое, с противоположных сторон улицы, на расстоянии крика.

Сигналы. Мы разработали систему: свист в два тона — тревога, в один — «всё чисто», птичий щебет — «ко мне».

Ловушки. Это была моя самая безумная идея, навеянная детскими воспоминаниями об отцовских книгах по механике. Мы не могли ставить капканы, но мы могли создавать помехи. Кость и Грек натянули почти невидимые верёвки из распущенных канатов на тёмных лестницах. В узких проходах устроили «гремящие поля» из жестяных банок и битого стекла, присыпанного снегом. На крышах приготовили «сюрпризы» — мешки с мусором и известью, которые можно было столкнуть вниз.

Убежища. Мы нашли и обустроили три запасных «норы» поменьше в разных концах квартала: подвал в сгоревшем доме, чердак в заброшенной бане, тайник в клубе канализационных труб. В каждый заложили по минимуму еды и воды.

Но главной линией обороны должна была стать я, и мой «дар».

Мы устроили тренировочную площадку в самой дальней, глухой усыпальнице, где звуки не доносились наружу. Я осталась там с Совой, самым хладнокровным из нас.

— Что нужно сделать? — спросила Сова, скрестив руки. Она смотрела на меня не как на сестру, а как на оружие, которое надо проверить.

— Нужно… чтобы это случилось не просто так, а когда я захочу, — сказала я, глядя на свои руки. — Раньше это вырывалось только от сильного страха или ярости.

— Так испугай себя. Разозлись.

— Это не работает по заказу! — мои нервы были на пределе.

— Попробуй на мне.

Я смотрела на её худое, бесстрастное лицо. Я не могла её бояться. И злиться на неё тоже. Она была частью «Улья».

— Не получается, — прошептала я в отчаянии.

Сова внезапно шагнула вперёд и сильно, по-настоящему, ударила меня по щеке.

Боль и шок обожгли лицо. Я отшатнулась, в глазах потемнело. Внутри, в самой глубине, что-то дрогнуло. Не страх, а дикая, инстинктивная готовность дать сдачи. На кончиках пальцев пробежало знакомое холодное покалывание, кожа под ногтями слабо светилась голубоватым.

— Вот! — воскликнула Сова, не обращая внимания на мою распухающую щеку. — Вижу! Держи! Лови это чувство!

Я пыталась. Я сосредотачивалась на этом внутреннем толчке, на этой волне обиды и ярости. Но она уходила, как вода сквозь пальцы. Свечение гасло.

— Чёрт, — выругалась я, опуская руки. — Это бесполезно.

— Нет, — Сова присела на корточки передо мной, её глаза горели. — Ты зажгла спичку. Надо научиться не давать ей потухнуть. Или… запалить от неё костёр сразу. Давай ещё раз.

Мы бились над этим часами. Она провоцировала меня: толкала, оскорбляла, угрожала (понарошку) Малышом. Я пыталась войти в это состояние сознательно. Успехи были мизерные. Я могла вызвать слабое свечение, легкое ощущение покалывания в воздухе, но не более. Это было похоже на попытку зажечь сырые дрова. Вспыхнет искра — и тут же гаснет.

К вечеру второго дня я валилась с ног от усталости и разочарования. Я сидела у буржуйки, прикладывая к щеке тряпку, смоченную в ледяной воде.

— Не получается, — сказала я Греку, который молча наблюдал за моими мучениями.

Он отложил книгу.

— Ты подходишь к этому как к уроку грамматики. «Вот глагол, вот спряжение». Но это не глагол, княжна. Это… вопль. Крик души, который становится светом. Ты не можешь его спрягать. Ты можешь только выкрикнуть.

— Как выкрикнуть по заказу?

— Вспомни момент, когда это получилось сильно. По-настоящему.

Я закрыла глаза. Передо мной встало не лицо тёти, а нечто иное. Момент, когда я впервые увидела, как Мышь, самая тихая и беззащитная, дрожала от холода в углу, а у нас не было для неё даже лишней корки. Момент бессильной ярости. Не за себя. За них.

— Это… когда я думаю не о своей опасности. А об их, — медленно проговорила я, открывая глаза. — Когда я представляю, что он, этот охотник, уже здесь. Тянется к Малышу. Или к Мыши.

— Вот, — кивнул Грек. — Зажги в голове эту картинку. Держи её перед собой. Не себя защищай в воображении — их. Твоя магия… она похоже, от жалости и ярости за других работает сильнее, чем от своего страха.

Это была догадка. Но она имела смысл. Весь мой дар прорывался, когда меня прижимали к стене, когда угрожали тому, что стало для меня дороже себя.

Ночью я не спала. Сидела у входа, карауля, и тренировалась в уме. Представляла того человека в чёрном плаще. Его длинные пальцы, сжимающие худую руку Мыши. Его холодные глаза, рассматривающие перепуганное лицо Малыша. И внутри, в груди, начинало звенеть. Не страх. Готовность. Стальная, холодная решимость.

Я подняла руку, глядя на неё в свете одинокой, украденной свечи. Сосредоточилась на образе. На чувстве. И... моя ладонь окуталась слабым, но устойчивым сиянием. Оно не пульсировало, не гасло. Оно просто было. Как щит. Как обещание.

Я не умела стрелять молниями. Не умела метать огненные шары. Но, кажется, я научилась зажигать маленький, яростный огонёк. И, возможно, этого было достаточно, чтобы ослепить, отвлечь, дать драгоценные секунды для бегства.

Наступила ночь встречи. Полночь у старого газгольдера. Я не пошла. Никто из нас не пошёл. Мы сделали вид, что жизнь идёт по-старому, но каждый нерв был натянут. «Улей» не спал. Мы все заняли позиции согласно плану. Кость и Грек — на крышах с «сюрпризами». Малыш и Мышь — в самом глубоком тайнике. Я и Сова — в центральном зале, у главного входа, притворившись спящими у тлеющей буржуйки.