Квартал отложенных слез

Глава 7

Охотник, которого мы втайне окрестили Сиплым, не ушёл. Он стал тенью нашего квартала. Призраком, которого мы чуяли в каждом скрипе флюгера, в каждом странном ночном звуке. Он не штурмовал наш новый дом. Он выжидал, изучал, сжимал кольцо. Городские патрули, обычно обходившие «Отложенные Слёзы» десятой дорогой, стали появляться чаще. Не для наведения порядка, а будто для осмотра местности. Мы чувствовали — это его рука. Он использовал систему, чтобы нас задушить.

Жить стало вдесятеро труднее. Наша обычная «нива» — рынки, трактиры, бойкие улицы — стала опасной. Сиплый, очевидно, разослал по своим каналам приметы: «девчонка в кепке, мальчишка в пиджаке». Мы меняли внешность как перчатки: я отрезала волосы ещё короче и вымазала их сажей, Малыш нашел женскую кофту и научился сутулиться иначе. Но страх парализовал. Добыча упала катастрофически.

Голод снова стал реальностью. Последние припасы таяли на глазах. Мышь начала кашлять — сухим, надсадным кашлем, от которого сжималось сердце. Нужны были деньги. На еду. На лекарство для Мыши. На уголь, чтобы не замерзнуть.

— Нужен один, но большой куш, — мрачно сказал Грек на нашем совете в подвале сгоревшего дома. Вонь гари все ещё висела в воздухе, смешиваясь с запахом нашей безнадёги. — Чтобы хватило надолго. Чтобы можно было залечь на дно всерьёз.

— Где? — спросила Сова. Она точила о камень найденный нож, движения были резкими, злыми. — Все жирные купцы теперь как дикобразы — охрана, карманы на замках.

Я сидела, обхватив колени, и слушала их. Кашель Мыши за стеной бил по вискам. Внутри что-то щёлкнуло. Не идея. Воспоминание. Слово тёти Аглаи, брошенное когда-то в спину её гостю, важному чиновнику: «…да, сбор на новую богадельню идёт прекрасно. Уже в моём сейфе лежит, завтра в банк повезу…»

Сейф в кабинете. В моём бывшем доме.

— Я знаю, где взять, — тихо сказала я.

Все замолчали, уставившись на меня.

— Мой дом. Особняк Воронцовых. У тёти там сейф. Она всегда хвасталась, что держит дома наличность для «благотворительности». Это должно быть много.

В подвале повисло гробовое молчание.

— Ты с ума сошла, — первым выдохнул Кость. — Это же крепость. Дворецкий, горничные, собаки, наверное.

— Собаки были, — машинально ответила я. — Буфетчик их ненавидел, всегда носил в кармане кусок мяса, чтобы успокоить. Они старые и ленивые. — Я сама удивилась, как чётко всплывают детали.

— А слуги? — спросил Грек.

— Тётя экономит. Уволила почти всех. Остались дворецкий Лука, повариха (она глухая как пень) и одна горничная. Они спят в дальнем флигеле. После полуночи в главном доме никого нет.

— А сейф? — не унималась Сова.

— Он в кабинете, за портретом прадеда. Кодовый замок. Я… я знаю комбинацию. — Я видела, как отец открывал его раз, когда думал, что я сплю. Я запомнила не цифры, а ритм поворотов: три раза вправо до щелчка, два влево, один вправо. Детская память, отточенная любопытством.

— Ловушка, — сразу сказал Грек. — Слишком хорошо складывается.

— Это не ловушка, — возразила я, и голос мой окреп. — Это наша единственная возможность. У меня есть ключ от чёрного хода. На кухню. Он висел на гвозде в кладовой, второй экземпляр. Я не отдала его тогда… на всякий случай. — Даже в день изгнания какая-то часть меня цеплялась за призрачную надежду. Этот ключ стал ей.

План родился мучительный, дерзкий и безумный. Мы не могли идти все. Шум, следы. Идти должны были я и Малыш. Он — за наблюдение и за связь, я — за сейфом. Сова и Кость обеспечивали отход, Грек оставался с Мышью.

Ночь выдалась безлунной и ветреной. Ветер выл в разбитых трубах, маскируя наши шаги. Подойдя к знакомой чёрной калитке в задней стене сада, я почувствовала, как ноги стали ватными. Здесь, за этой стеной, меня вырвали из жизни. Теперь я пробиралась обратно как вор.

Ключ, проржавевший, с трудом повернулся в замке. Мы проскользнули в сад. Заброшенный, засыпанный снегом, он казался призрачным отражением того, цветущего, что я помнила. Дом возвышался тёмной громадой. Ни одного огонька.

Мы проникли через кухню. Запах было тот же — кислых щей, воска и старого дерева. Сердце колотилось так, что, казалось, звук разносится по всему дому. Мы, как тени, просочились в бальный зал, затем в библиотеку, и наконец — в кабинет.

Портрет сурового прадеда в мундире смотрел на меня с упрёком. Я отодвинула его. Стальные дверцы сейфа холодно блеснули в свете фонарика Малыша. Мои пальцы вспотели. Я повторила ритм. Три вправо… щелчок. Два влево… Один вправо…

Тихий, удовлетворительный щелчок. Дверь отозвалась. Я потянула её на себя.

Внутри лежали пачки банкнот. Ассигнации, кредитные билеты. Не горы, но больше, чем я видела в жизни. Рядом — шкатулка с украшениями матери. Я узнала её жемчужную нить. Комок подступил к горлу. Я сгребла деньги в приготовленный мешок, шкатулку сунула за пазуху. Не из жадности. Это было своё. Кровное.

И в этот момент сверху, прямо над нами, раздался скрип. Чёткий, недвусмысленный звук шагов. Потом голос, сонный, но настороженный.

— Лука? Это ты?

Тётя. Она была дома, и она не спала.

Ледяная волна прокатилась по спине. Малыш дёрнул меня за рукав, глаза его были огромными от ужаса.

— Надо бежать!

Но шаги уже спускались по лестнице. Быстро. Она что-то заподозрила. Бежать через дом — значит столкнуться с ней лоб в лоб.

— Окно, — прошептала я. — В кабинете есть французское окно в зимний сад.

Мы бросились к нему. Я с трудом откинула шпингалет — его давно не открывали. Малыш вылез первым. Я передала ему мешок и уже собиралась последовать, когда дверь в кабинет распахнулась.

В проёме, со свечой в высоком подсвечнике, стояла Аглая Семёновна. В ночном чепце и пышном пеньюаре, она выглядела и комично, и ужасающе. Её глаза метнулись от открытого сейфа ко мне. На её лице сначала отразилось непонимание, затем шок, а потом — чистая, беспримесная ненависть.

— ВОРОВКА! — её визг разрезал тишину. — КАРАУЛ! ПОЖАР! ЛУКА!