Квартал отложенных слез

Глава 8

Известие о пожаре в особняке Воронцовых облетело город к полудню следующего дня. Мы узнали об этом от Кости, который, переодевшись водовозом, отправился на разведку. Он вернулся бледный, с лихорадочным блеском в глазах.

— Полгорода говорят. Особняк выгорел дотла, — выпалил он, с жадностью глотая кружку воды. — Барыня, говорят, чудом спаслась, выпрыгнула из окна в ночной рубахе. Сломала руку. Кричит на всех углах, что её хотели убить, ограбить. Что это дело рук банды малолетних оборвышей, которые уже давно терроризируют район.

— Она нас опознала? — спросила Сова, и её голос был ледяным.

— Нет. Говорит, было темно, нападавших было много. Но… она требует немедленных действий. Говорит, что в сейфе были важные бумаги и деньги на благотворительность. Что город кишит гнилью.

— Благотворительность, — горько усмехнулась я, прикасаясь к тугой повязке на виске. Под ней пульсировала боль и жгучее знание. — Значит, будет шум. Большой шум.

Мы не ошиблись. Уже к вечеру по улицам проехали усиленные патрули жандармов. Не бестолково шарящие, как раньше, а целенаправленно прочёсывающие каждый закоулок. Нас искали. Искали как поджигателей и грабителей. Дело пахло уже не просто уличной преступностью, а покушением на жизнь дворянки. Это был другой уровень.

Мы залегли на дно в нашем самом дальнем убежище — в лабиринте старых канализационных коллекторов. Вонь была невыносимой, сырость проникала в кости, но здесь нас точно не могли найти случайно. Деньги из сейфа давали нам время. Мы купили через одну старую-престаруую торговку, не вызывавшую подозрений, еды, лекарств для Мыши, тёплых одеял. Но пользоваться этим богатством мы не могли. Всякая активность на улице теперь была смертельным риском.

Именно в этот момент, на третий день после пожара, по городу пронёсся новый слух, холодный и тяжёлый, как свинцовая туча: в губернию с чрезвычайными полномочиями прибыл генерал. Генерал-лейтенант Александр Игнатьевич Криг. Тот самый, которого за глаза звали «Драконом».

— Его прислали специально, чтобы навести порядок, — доносил до нас Грек, который, рискуя жизнью, пробирался к заборной стенке, чтобы послушать разговоры на рынке. — Говорят, он из столичной охранки. Подавлял магические бунты на заводах. Жестокий. Системный. Ему поручили «очистку» города перед каким-то важным визитом. И первое, на что он набросился — это история с пожаром и «разгулом беспризорной преступности».

Имя «Криг» повисло в нашем зловонном убежище как приговор. Это был не Сиплый — одинокий, хоть и опасный волк. Это была буря. Это была сама система, облечённая в мундир, вооружённая магией и законом, направленная на то, чтобы смести нас с лица земли.

Через два дня после его прибытия мы почувствовали первые последствия. Патрули сменились. Теперь это были не местные увальни, а подтянутые, молчаливые солдаты в особой, тёмно-синей форме с серебряными пуговицами. Они ходили строем, смотрели не под ноги, а на чердаки, подвалы, заборы. Их глаза сканировали пространство. У некоторых на груди поблёскивали маленькие бронзовые значки в виде драконьей чешуи — артефакты, как шептал Грек, для обнаружения магической активности или просто для связи.

Сиплый, наш старый охотник, видимо, тоже почуял перемену ветра. Его тень отступила, растворилась. Теперь на сцене был больший хищник, и мелкие шакалы спешили убраться с его пути.

Наш мир, и так крошечный, сжался до размеров сырой трубы. Мы жили в постоянной темноте, при свете огарков, боясь даже развести малейший огонёк. Кашель Мыши поддавался лечению, но её лихорадочные взгляды, полные немого вопроса «что будет?», были хуже любой болезни. Малыш стал раздражительным и плаксивым. Даже непробиваемая Сова хмурилась, беспрестанно чистя свой нож.

Я чувствовала их взгляды на себе. Я была их лидером. Я привела их к деньгам и к катастрофе. Я должна была что-то придумать. И я придумала. План был отчаянным до безумия.

— Мы не можем сидеть здесь, пока они нас не выследят по запаху или пока мы не сойдём с ума, — сказала я на очередном совете. Голос звучал хрипло от сырости. — Нужно узнать врага. Узнать, как он действует, что он знает.

— Как? — мрачно спросил Кость. — Высунуть голову — её отстрелят.

— Не голову. Уши. — Я посмотрела на Малыша. Он был самым маленьким, самым незаметным, самым быстрым. — Нужно попасть в самое сердце. В жандармское управление. Не внутрь. А рядом. На площадь. Послушать, что говорят курьеры, мелкие чиновники, пьяные сержанты. Узнать распорядок, имена, планы.

— Это самоубийство! — ахнула Сова.

—Это шанс, — настаивала я. — Без разведки мы слепые кроты. Мы сидим и ждём, когда нас затопят. Малыш, сможешь?

Он выпрямился, стараясь казаться взрослым. В его глазах блеснул тот самый азарт, который был у него во время краж.

— Смогу. Я — тень.

Мы подготовили его как могли. Вымыли, насколько это было возможно, одели в самую невзрачную, но чистую одежду, дали пару монет — чтобы он мог притвориться посыльным или просто зевакой. Его задача была не воровать, а слушать. И запоминать.

Малыш ушёл на рассвете. Каждый час его отсутствия тянулся как год. Я извелась вся, кусая губы до крови, представляя все возможные кошмары. Сиплый, жандармы, просто злая толпа…

Он вернулся только глубокой ночью, дрожащий, продрогший, но с сияющими глазами. Он был жив. И он принёс информацию.

— Они… они как муравейник, — начал он, жадно глотая тёплую похлёбку. — Все бегают, все боятся. Генерал… его все боятся пуще огня. Он провёл смотр, выгнал трёх офицеров за «неопрятный вид». Говорят, он живёт прямо в управлении. Никуда не выходит.

— Что ещё? Что про пожар? — нетерпеливо спросила я.

— Говорят, генерал вызвал к себе твою тётку. Допрашивал лично. Она кричала, плакала, требовала повесить всех бродяг. Но он, кажется, её… не слушал. Выпроводил. Потом вызвал начальника сыскной полиции и того странного, Сиплого, кажется. Ругал их. Говорил… — Малыш нахмурился, стараясь дословно воспроизвести услышанное. — Говорил: «Мне не нужны истерики старых дев. Мне нужны факты и результаты. Вы позволили вырасти в городе язве, а теперь тушите пожар, который сами и раздули».