Квартал отложенных слез

Глава 9

Лес зимой — не место для людей, тем более для детей. Это была вселенная, созданная из молчания, хрустального холода и белого безмолвия. Каждый шаг по нетронутому снегу отдавался гулко и предательски. Ветер, не встречая преград, выл среди голых ветвей, выдувая из нас последнее тепло. Мы шли цепью, как каторжники, утопая по колено. Я шла последней, подталкивая сзади ослабевшую Мышь и наблюдая за Малышом, который, казалось, вот-вот рухнет от усталости.

Старая дача оказалась в ещё худшем состоянии, чем я помнила. От барского дома остался лишь кирпичный остов с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Но мы искали не его. Мы искали баню. Небольшую, каменную постройку, притулившуюся в глубине заросшего сада. Её нашли первыми Кость и Сова.

Баня устояла. Полусгнившая дверь скрипела, окна были забиты досками, но стены стояли, и печь-каменка, хоть и покрытая вековой копотью, была цела. Это была наша крепость. Наша новая «нора».

Мы ввалились внутрь, сбивая с себя снег, и первым делом бросились осматривать печь. Грек, самый опытный в таких делах, постучал по трубе, заглянул в топку.

— Дымоход более-менее. Топиться можно. Но дров… Дров нужно много.

Это была первая задача. Пока Сова, Кость и Грек отправились в ближайшую чащу собирать валежник и пилить найденной ржавой пилой полузамёрзшие сучья, я с Малышом и Мышью занялась обустройством. Расчистили угол от мусора, разложили одеяла на принесённых еловых лапах (они должны были дать хоть какую-то прослойку от ледяного пола), растопили снег в жестяном ведре. Мышь, укутанная во всё, что нашлось, сидела у будущего огня и смотрела на наши хлопоты широкими, всё ещё лихорадочными глазами.

Когда первые поленья затрещали в печи, озаряя наше убежище живым, танцующим светом, что-то в груди дрогнуло. Это был не просто огонь. Это был символ. Мы были живы. Мы были вместе. И у нас был шанс.

Но расслабляться было нельзя. Дым из трубы мог нас выдать. Мы топили печь только ночью, сажей и холодной золой замазывали все щели, чтобы свет не просачивался наружу. Днём мы жили в полумраке, кутаясь в одеяла, экономя тепло тела и скудные запасы еды.

Я взяла на себя обязанность стратега и… учителя выживания. Мои детские воспоминания о летних походах с отцом, его рассказы о природе, вдруг стали бесценными.

— Снег — не просто вода, — объясняла я, пока мы рыли в сугробе у стены бани яму для хранения припасов. — Это изолятор. Иглу эскимосы строят. У нас не иглу, но присыпать стены снаружи снегом — правильно. Будет теплее.

Я показала им, как ставить простейшие силки на зайца (хотя сама сомневалась, сработает ли), как находить под снегом сушёные ягоды и грибы на старых деревьях. Это была не игра. Это была наука голода.

Раз в несколько дней кто-то из нас — обычно Сова или Кость, самые выносливые и незаметные — пробирался к окраине города. Не для воровства. Для разведки. И они приносили вести, от которых кровь стыла в жилах.

Генерал Криг действовал с пугающей методичностью. Его «зачистка» началась точно в срок. Обыскивали не только притоны. Выворачивали наизнанку целые кварталы бедноты. Людей, не имевших постоянной работы или прописки, грузили в закрытые фургоны и увозили. Детей — отдельно. Слухи, которые доносились из города, были ужасны: «приёмник-распределитель» переполнен, там холод и голод, детей партиями отправляют на фабрики в соседнюю губернию.

Но самым страшным для нас был другой слух. Охотник Сиплый не исчез. Он нашёл себе нового хозяина. Его видели в свите генерала Крига. Он стал его «специалистом по уличному элементу». Змея, которая знает все норы.

— Он водит жандармов по нашим старым местам, — мрачно докладывал Кость, отряхивая снег с полушубка. — Обшарили «Улей» вдоль и поперёк. Нашли наши запасы. Теперь ищут следы. Говорят, у генерала есть карта. И он ставит на ней крестики — очищенные зоны.

Мы были одним из таких крестиков в его будущем. Мы это понимали.

Однажды Сова вернулась не просто с вестями. Она принесла газетный листок, выдернутый кем-то из-под рыбы на рынке. Это был приказ, подписанный лично генерал-лейтенантом А.И. Кригом. «О мерах по искоренению нищенства и бродяжничества в губернии». Сухой, казённый язык, за которым стояла наша смерть. Но в конце был абзац, который заставил моё сердце упасть в пятки:

«...Особые усилия прилагаются к розыску банды малолетних преступников, причастных к поджогу особняка на Пушкарской улице и вооружённому нападению на его владелицу. Лица, имеющие сведения о местонахождении данных преступников, в особенности девушки лет 17-19 со светлыми волосами, скрывающейся под мужским именем, обязаны немедленно сообщить в жандармское управление. За укрывательство — ответственность по всей строгости закона.»

Они знали про меня. Не просто «девчонка в кепке». Они знали про светлые волосы. Значит, тётка всё-таки меня опознала. Или Сиплый составил портрет. Я стала не просто целью. Я стала приоритетной целью. Головой, за которую теперь давали награду.

В ту ночь я не спала. Сидела у потухшей, но ещё тёплой печи и смотрела на спящих детей. На Малыша, прижавшегося к Мыши. На Грека, храпевшего с книгой под головой. На Сову, даже во сне сжимавшую рукоять ножа.

Я привела их сюда. В этот холодный каменный мешок. И теперь моя голова стала их проклятием. Если меня найдут — найдут всех. Старая логика «не сдавать своих» здесь не работала. Меня могли выследить по мне самой.

В голове, как набат, зазвучали слова Грека о дозированной совести. Что важнее: моя жизнь или их безопасность? Ответ был очевиден и ужасен.

На рассвете я собрала всех.
— Я ухожу, — сказала я просто.

В ответ поднялся взрыв молчаливого протеста. Малыш вцепился в мою куртку. Сова встала поперёд двери.

— Ты куда? — спросила Сова, и в её глазах был не гнев, а паника.

— Отвлечь их. Если я буду где-то на виду, далеко отсюда, они будут искать меня. А вы… вы сможете выжить здесь. Без меня вы не так интересны.