Квартал отложенных слез

Глава 10

Вернуться в город было как влезть в пасть к спящему, но чуткому зверю. Каждый окрик, каждый стук сапог по брусчатке заставлял вздрагивать и прижиматься к стенам. Я двигалась как призрак, используя все навыки, которым научилась за месяцы жизни на улице, но теперь с новой, леденящей целью: не украсть, а остаться невидимой.

Нашла пристанище там, где его не искал бы ни один жандарм — на самой крыше мира. На чердаке огромного, полузаброшенного доходного дома на краю рабочей слободки. Попасть туда можно было только по аварийной пожарной лестнице с заднего двора, да и то, если знать, какая из ржавых решёток отходит от стены. Это место показал мне когда-то Кость, хваставшийся, что «никто, даже крысы, не найдёт». Здесь, под огромными стропилами, заваленными вековой пылью и голубиным помётом, у меня была точка опоры. Отсюда, из слухового окна, был виден весь район и, как на ладони, здание жандармского управления — мрачное, квадратное, с чёрными, как пустые глазницы, окнами.

Первые дни я только наблюдала. Я стала тенью на крыше, оборвышем, спящим в трубе, немой свидетельницей машины, которую запустил генерал Криг.

Она работала с ужасающей эффективностью. Каждое утро из ворот управления выезжали конные патрули и фургоны с решётками. Они не просто бродили — они действовали по плану. Блокировали квартал. Выходили с двух сторон. Заходили в каждый дом, в каждую подворотню. Вытаскивали испуганных, полуодетых людей, строили в шеренгу, сверяли с какими-то списками. Детей, плачущих, цепляющихся за юбки матерей, отрывали и грузили в отдельные фургоны. Их плач, тонкий и пронзительный, долетал даже до моей вышки.

Я сжимала кулаки до боли, чувствуя, как внутри закипает знакомая, дикая энергия. Но я была бессильна. Одна против системы. Моя маленькая магия была ничто против этих вышколенных солдат, против холодного порядка.

Но я училась. Я запоминала маршруты патрулей, время смены караула у управления. Заметила, как к подъезду каждый вечер подкатывает закрытый экипаж без гербов, и из него выходит высокая, прямая фигура в длинной шинели и фуражке с кокардой. Генерал. Он никогда не оглядывался, не разговаривал с часовыми. Он просто исчезал за тяжелыми дверями, как камень, брошенный в чёрную воду.

Однажды, рискуя быть замеченной, я спустилась вниз, в мир людей. Мне нужна была еда, но больше — слухи. Я смешалась с толпой у замерзшей водозаборной колонки, где женщины, обмотанные платками, судачили, полные страха и злости.

— Моего Петьку забрали! Сказали, в приют определим, научим ремеслу! А я знаю, куда! На фабрику Бурмистрова! Там, дети дохнут как мухи…

— Говорят, этот Криг — колдун. Огнём дышит. Видели, как у него в кабинете светится…

— А ему всё мало! Вчера ещё квартал «зачистили». Теперь, слышь, по архивам старым роется. Всех, кто когда судим был, на переучёт вызывает…

И тут одна, самая худая и злая на вид, понизила голос.
— А про ту, светловолосую, слышали? Ту, что особняк спалила? Говорят, награду за неё подняли. Целых пятьдесят рублей! Живу или мёртву. Давеча сыщики ко мне приходили, портрет показывали. Девка, лицо худое, глаза… глаза, говорят, серые, как сталь. Будто видела всё горе мира.

Я наклонилась над жестяной кружкой, стараясь, чтобы тряпье на голове сползло на лицо. Кровь стучала в висках. Пятьдесят рублей. Целое состояние для любого бедняка. Теперь за мной охотился не только закон, но и вся алчная нищета города.

Я ушла от колонки, чувствуя, как десятки глаз будто впиваются мне в спину. Портрет. Значит, у них был портрет. Возможно, составленный Сиплым или по описанию тётки. Я больше не могла просто быть бесполым оборвышем. Нужна была легенда. Маска.

Идея пришла отчаянная и простая. На свалке за литейным заводом я нашла то, что искала: поломанные очки с толстыми стёклами. Одну линзу выбила. На рынке старьёвщика за копейку купила поношенный, слишком большой пиджак и старую сумку лекарского помощника — пустую, но внушительную. Вымазала лицо не просто грязью, а смесью сажи и глины, имитируя страшную кожную болезнь. Надела очки. Теперь я был не просто грязным — я был больным, жалким, отталкивающим. Таких на улицах было много, и их все сторонились.

В этой новой ипостаси я решилась на немыслимое. Подойти поближе к самому логову. К зданию управления.

Я устроилась с протянутой рукой у угла соседнего переулка, откуда был виден главный вход. Моя роль была — немощный, полуслепой калека. Я бормотала что-то невнятное, тряся жестяной кружкой с парой медяков. Большинство проходило мимо, брезгливо морщась. Солдаты на посту вообще не смотрели в мою сторону.

Так я просидела два дня, и на третий увидела его вблизи.

Из ворот выехал экипаж, но не генеральский, а более скромный. И в окно мелькнуло знакомое бледное лицо с узкими глазами. Сиплый. Он что-то живо обсуждал с офицером, сидевшим рядом. Экипаж свернул в сторону рынка — в район, где ещё не прошла «зачистка».

Инстинкт кричал: бежать, спрятаться. Но разум приказывал идти за ним. Осторожно, на почтительной дистанции, ковыляя и припадая на ногу, я поплёлась вслед.

Сиплый и офицер вышли у одного из трактиров второго сорта. Они не зашли внутрь, а стали оглядывать площадь, словно что-то высматривая. Сиплый что-то показывал пальцем на чердаки, на подворотни. Он был проводником. Он водил жандармов по нашим старым следам.

Я прижалась к стене, стараясь дышать тише. И в этот момент увидела Малыша.

Он был на другой стороне площади, возле лотка с бубликами. Переодетый, грязный, но я узнала его по особой, птичьей грации движений. Он, видимо, тоже вёл разведку. И его взгляд скользнул по Сиплому, и на его лице отразился такой животный, немедленный ужас, что у меня сердце остановилось.

Малыш дёрнулся, чтобы скрыться в толпе. Но Сиплый, казалось, почувствовал этот взгляд. Его голова повернулась с неестественной быстротой. Его глаза нашли мальчишку. И на его губах расплылась та самая, хищная улыбка.

— Вон! — он крикнул офицеру и, не дожидаясь, рванул вперёд, расчищая себе путь локтями.