Лабиринт твоей души

Глава 1

Она проснулась за секунду до того, как это случилось.

Толчок — не физический, а звуковой. Из-за тонкой стены, общей на двоих с родительской спальней, рванул низкий, с хрипотцой, голос отца. Следом — резкий, как пощёчина, выкрик матери. Слова не разобрать, да и не нужно было: та же пластинка, десятый заезд.

В комнате стоял серый, нерешительный рассвет. За окном, в облезлом дворе-колодце, ещё горел тусклый фонарь, и его свет, пробиваясь сквозь давно не мытое стекло, ложился на пол, как пятна старой крови.

Девушка не шевельнулась. Лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела на отколовшийся кусок штукатурки на потолке. Этот треугольник она знала наизусть — ровесник её бессонниц. Голоса за стеной то затихали до зловещего шёпота, то взлетали на полтона выше. Отец кричал про деньги. Мать — про нервы и его мать.

Аня нащупала на тумбочке телефон. Экран вспыхнул ледяным светом, высветив на миг её лицо: бледное, с резкими скулами, чёрные брови вразлёт, растрёпанные волосы разметались по подушке. Семь утра. Через час надо быть в институте.

— Пора.

Она села, свесив босые ступни на холодный пол, и замерла. Ровно на десять секунд. Правило, выработанное годами: сначала пропустить сквозь себя их крики, дать им пройти — как тошноту — и только потом вставать.

На десятом ударе пульса она поднялась.

Двигалась бесшумно — привычка, привитая с детства, когда любой скрип половицы привлекал внимание. Накинула полотенце, вышла в коридор. Света не включала. В ванной пахло старой зубной пастой и горелым утюгом. За тонкой дверью продолжали, но здесь, под шипение воды, словно уходила на другую частоту. Она мыла лицо холодной водой, пока кожа не начала гореть, и смотрела в запотевшее зеркало.

Зелёные глаза смотрели в ответ — спокойные, слегка усталые, с такой глубиной, будто за ними кто-то постоянно что-то обдумывал. И ни тени испуга. Только усталость и разрешение жить дальше.

Вернувшись в комнату, Аня оделась быстро, без лишних движений: джинсы, грубый свитер, шерстяные носки. Волосы — густые, почти чёрные, спускающиеся до лопаток — стянула в низкий пучок, даже не расчёсывая. Достала из ящика рюкзак, проверила: конспекты по культурологии, паспорт, наушники, яблоко. Всё на месте.

В прихожей она надела пальто, застегнулась до самого горла. Крики за стеной стихли — перешли в глухую, тяжелую тишину, которая всегда страшнее скандала. Мать, скорее всего, плакала на кухне, уткнувшись в кружку. Отец — хлопнул дверцей шкафа в поисках ключей.

Аня не заглядывала к ним. Не попрощалась.

Она просто выскользнула за дверь, тихо, как тень, спустилась по лестнице, перешагивая через ступеньку, и выдохнула только на улице.

Небо над колодцем двора было мутно-белым, с рваными краями. Навстречу шла соседка с собакой, что-то буркнула. Аня кивнула, вынула наушники, включила Моцарта — старую запись, где клавесин звучит сухо и остро, как кости.

Она шла к метро, не оглядываясь.

Знал бы кто, сколько сил уходит на то, чтобы просто уйти из дома целой. Но она улыбнулась краешком губ — не грустно, а скорее устало-согласно — и поправила лямку рюкзака. Впереди был институт, лекции, своя жизнь. Там тоже не всё гладко, но хотя бы там она сама решала, когда кричать, а когда молчать.

За её спиной, в промерзшей насквозь квартире, так никто и не заметил, что она ушла.