Лаборантка для Инженеров

Часть 1

Вечерний Ленинград дышал стылой Невой и обещанием скорой зимы. Мокрый асфальт Невского проспекта отражал огни фонарей, превращая их в дрожащие, размытые кляксы, похожие на слезы города, уставшего от вечной суеты и собственных теней. Я шла, кутаясь в старенькое, но любимое драповое пальто, и каждый шаг отдавался глухим эхом в моей душе, такой же пустой и промозглой, как этот октябрьский вечер.

Меня зовут Изадора. Да, Изадора. Мама увлекалась Айседорой Дункан и Есениным, отсюда и это имя, немного чужое для нашей советской действительности, как экзотический цветок, случайно проросший на грядке с картошкой. Жгучая блондинка, говорили про меня мужчины, когда хотели сделать комплимент, или просто пялились вслед, не находя слов. Фигура… да, фигура была, как у гитары, с которой сняли лишние струны, оставив только самые звонкие. Но что толку от этой фигуры и светлых волос, когда внутри — вечная осень?

Я работала лаборанткой в одном из бесчисленных НИИ, где умные мужчины в одинаковых серых костюмах двигали вперед советскую науку, или, по крайней мере, делали вид. Моя задача была проста: готовить приборы, мыть колбы, записывать показания, улыбаться начальству и не задавать лишних вопросов. И я не задавала. Я просто жила, плыла по течению, как бумажный кораблик в весеннем ручье, не зная, куда он меня вынесет.

А выносил он меня обычно к двум берегам.

Один берег звали Варфоломей. Варфоломей был инженером в нашем же НИИ, старшим научным сотрудником, человеком основательным, надежным, как старый дуб. Ему было под сорок, он носил очки в толстой роговой оправе, которые делали его похожим на доброго филина, и от него всегда пахло хорошим табаком и чем-то неуловимо спокойным. Мы встречались уже почти год. Это были тихие встречи: кино по выходным, театр, если доставали билеты, редкие ужины в ресторане «Метрополь», где он важно заказывал котлеты по-киевски и графинчик водки. Он говорил о будущем, о семье, о даче под Лугой. Он был как теплая, уютная гавань, где можно было укрыться от жизненных бурь. Но иногда в этой гавани становилось так тихо, что хотелось выть от тоски.

— Изадора, — говорил он своим ровным, немного скрипучим голосом, когда мы сидели в его маленькой, но аккуратной квартире на Петроградской стороне, — ты должна понимать, жизнь — это не фейерверк. Это спокойное, размеренное движение.

Я кивала, смотрела на репродукцию Шишкина над его диваном и думала, что фейерверков мне, может, и не нужно, но хоть одна искорка, одна маленькая шальная ракета…

И эта ракета появилась. Его звали Роксан.

Он возник в нашем НИИ внезапно, как яркая комета на сером небосклоне повседневности. Молодой инженер, только что после института, с копной непослушных темных волос, вечно встрепанных, будто он только что слез с мотоцикла, хотя мотоцикла у него не было. Глаза у него были цвета грозового неба перед дождем — серые, с синевой, и в них плясали чертенята. Он был как порыв свежего ветра, ворвавшийся в затхлую атмосферу нашего отдела.

Он сразу обратил на меня внимание. Не так, как другие — не с похотливым любопытством или снисходительным одобрением. Он смотрел так, будто видел во мне не просто красивую оболочку, а что-то еще, что-то скрытое, что я и сама в себе не всегда замечала.

— Изадора… — протянул он мое имя, когда мы впервые столкнулись в коридоре, и я уронила папку с документами. Он помог собрать разлетевшиеся листы, и его пальцы случайно коснулись моих. Как от удара током. — Красивое имя. Редкое. Как орхидея в заснеженном лесу.

Я покраснела. От сравнения, от его взгляда, от этого внезапного электрического разряда.

— Спасибо, — только и смогла вымолвить я.

Роксан улыбнулся — широко, обезоруживающе. И в этой улыбке было столько жизни, столько дерзости, что у меня перехватило дыхание.

С того дня моя размеренная жизнь дала трещину. Варфоломей по-прежнему был рядом, такой же надежный и предсказуемый. Мы ходили в кино, он держал мою руку своей сухой, теплой ладонью, и я чувствовала себя… спокойно. Но потом я приходила на работу, видела Роксана, ловила его случайные взгляды, слышала его смех в коридоре, и мое сердце начинало биться так, будто хотело вырваться из груди и улететь вслед за этой кометой.

Роксан не спешил. Он подходил ко мне под разными предлогами: спросить про какой-нибудь прибор, попросить помочь с чертежами, хотя я в них ничего не понимала. Он рассказывал смешные истории, травил анекдоты, от которых краснели даже наши самые степенные дамы. Он приносил мне полевые цветы, найденные где-то на пустыре по дороге на работу, и ставил их в химическую колбу на моем столе. Эти цветы были такие же дикие и непокорные, как он сам.

— Для самой красивой лаборантки самого скучного НИИ, — говорил он шепотом, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовала запах его кожи — терпкий, мужской, немного с примесью машинного масла и чего-то еще, неуловимо волнующего.

И я тонула. Тонула в его глазах, в его улыбке, в предвкушении чего-то запретного и невероятно притягательного.

Варфоломей, кажется, ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он был слишком погружен в свои расчеты, в свои планы на наше общее будущее. Он начал заговаривать о том, что нам пора бы съехаться, что его мама будет рада познакомиться со мной поближе. И от этих разговоров мне становилось холодно. Я понимала, что он прав, что это логично, правильно. Но мысль о том, что моя жизнь окончательно войдет в это спокойное, размеренное русло, вызывала во мне тихую панику.

Однажды Роксан подкараулил меня после работы. Дождь лил как из ведра, превращая улицы в венецианские каналы. Я стояла под козырьком подъезда, пытаясь раскрыть свой старенький зонтик, который, как назло, заело.

— Позвольте, мадемуазель, — его голос прозвучал совсем рядом. Он легко справился с непокорным зонтом и, взяв меня под руку, шагнул под дождь. — Куда прикажете доставить такую драгоценность?

— Мне домой, — улыбнулась я. — Но боюсь, моя карета превратилась в тыкву.