Лаборатория "Феникс"

Глава 14. Кошмары

Алекс почувствовал, как реальность вокруг начала расплываться, искажаться. Белый свет от кабин ВИС замигал, превращаясь в слепящие вспышки мигалок скорой помощи. Холодный пол под ногами внезапно стал липким, будто покрыт разлитой газировкой и чем-то еще, сладковато-приторным… Алкоголем. Знакомый. Удушающий. Запах его детского кошмара.

Звуки слились в адскую симфонию: гул вентиляции – в вой ветра за окном дешевой квартиры; сирена системы – в пронзительный визг реальной скорой, подъезжающей к подъезду; писк браслетов – в сдавленные всхлипывания тринадцатилетнего мальчика, стоящего в дверях вонючей комнаты.

Он видел их – испуганные, искаженные ужасом лица Лики, Аси, Кирилла, Марка. Но их черты расплывались, накладывались, подменялись. Лика превращалась в плачущую соседку тетю Люду, которая вызвала скорую. Яростный оскал Марка сливался с перекошенным от пьяной ярости лицом отца за несколько часов до комы. А за спиной Кирилла, лихорадочно что-то бормочущего, маячила фигура соцработницы из отдела опеки – холодная, безликая, с папкой в руках. Ее губы шевелились, но Алекс слышал только слова из прошлого: «Собирай вещи, мальчик. Тебе придется пойти с нами».

Алекс попытался отшатнуться от безликой фигуры, но липкий пол держал его ноги, как смола. Запах алкоголя ударил в нос новой волной, смешиваясь с химической вонью бункера. Всхлипы мальчика – его собственные, тринадцатилетние – сливались с пронзительным писком браслета, который вдруг стал невыносимо горячим, будто паяльник, впивающийся в запястье. «Нет!» – хотел крикнуть он, но голос сорвался в хрип. Вместо соцработницы перед ним теперь маячил Марк, но его лицо было странно искаженным не яростью, а… паникой? Марк что-то кричал, размахивал руками, но звук доносился, словно из-под воды. Алекс почувствовал сильный толчок в грудь – будто его отбросили. Его спиной ударило о что-то твердое и холодное – то ли дверь в ту старую квартиру, то ли стену бункера. Мир закружился, вспышки мигалок скорой слились в ослепительное белое пятно…

Марк:

Белый свет ударил в глаза, не мигалками, а резкими лампами дневного света под грязноватыми плафонами. Липкость под ногами сменилась – теперь это была не газировка, а что-то теплое, густое и сладковато-кислое, вязко прилипшее к коже кроссовок и забрызгавшее штанины. Запах алкоголя сменился духом дешевой столовской еды, хлорки и… детского пота. Гул вентиляции превратился в нарастающий гвалт детских голосов – смех, визг, обидные дразнилки, сливающиеся в один унизительный рев. Писк браслета на его запястье стал пронзительным звонком с урока, от которого вздрагивало сердце.

Марк стоял посреди коридора. Не бункерного, а школьного. Знакомого до боли. Его собственная, четырнадцатилетняя тень удлинялась на линолеуме, забрызганном тем самым липким малиновым киселем. Он чувствовал его тяжесть на голове, сладкие струйки, стекающие за воротник футболки. Смех вокруг был оглушительным. Фигуры обступавших его подростков были размыты, как в кошмаре, но он их по силуэтам, по интонациям. Вот этот высокий, с хищной ухмылкой – да это же Матвей, каким он был бы тогда, главный заводила! А тот коренастый, что дергал за рукав – вылитый Глеб, только моложе и злее. А вон та девчонка, что показывала пальцем и визжала громче всех – неужели Сола? Нет, лицо расплывалось, но смех был как у нее, легкомысленный и колкий.

«Сла-а-ак! Сопляк! Маркося-плакса!» – кричали голоса, накладываясь друг на друга, сливаясь с писком браслета, который теперь горел, как клеймо. Кто-то сильно толкнул его в спину. Марк пошатнулся, пытаясь удержаться на липком полу. «Хватит!» – зарычал он своим нынешним, взрослым голосом, полным ярости, но в ответ раздался лишь новый взрыв хохота. Его голос в кошмаре звучал тонко и жалко, как у того мальчишки, который не мог дать сдачи.

«Портфель! Где мой портфель?!» – мелькнула паническая мысль. Он оглянулся. Двери в мужской туалет были приоткрыты. Оттуда доносилось бульканье воды и… его знакомый запах сырости, хлорки и чего-то невыносимо унизительного. Он знал, что найдет там. Не в бункере. В той школе. В том туалете. Его ноги сами понесли его к дверям, отяжелевшие от липкого киселя и детского страха, который Система вытащила наружу и раздула до нестерпимого жара. Ярость, его главный щит и оружие сейчас, клокотала внутри, но в этом кошмаре он снова был тем слабым мальчишкой, которого все обижали, и от этого ярость становилась только страшнее, безысходнее. Он втолкнул дверь плечом, уже зная, что увидит свою сумку, плавающую в унитазе, а рядом – его единственные приличные кроссовки, брошенные в грязную лужу на полу. Унижение, которое стало топливом для всей его последующей злобы, обрушилось на него с новой силой, подпитанное жгучим сигналом браслета Системы.

***

Жгучая боль в запястье – словно раскаленный гвоздь, вбитый в кость – вырвала Алекса из липкого кошмара детской квартиры. Ослепительное белое пятно мигалок схлопнулось, сменившись резкими вспышками аварийного освещения Сектора А. Холодный металл стены впивался в спину там, куда его отбросил… кто? Марк? В реальности? В кошмаре? Гул вентиляции вернулся, но на него накладывался прерывистый, хриплый вой реальной сирены системы и… плач. Не его собственный, тринадцатилетний, а высокий, пронзительный, полный абсолютного ужаса. Он повернул голову, преодолевая тошноту.

Звук ударил по нервам. Этот плач… Он шел от Лики. Она стояла недалеко, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше. Ее руки были неестественно скручены за спиной, браслеты горели кроваво-красным, обжигая кожу, а пальцы судорожно сжимали собственные запястья. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели не на него, не на Марка, метавшегося у дверей туалета (которые в реальности были просто техническим шкафом), а куда-то внутрь себя, в собственный ад, который Система только что распахнула настежь.