Лайф не в Кайф

Глава девятая

Настоящее

Агата

- А-фи-геть встреча на Эльбе, - медленно, по слогам произносит шокированная Дашка, когда я, давясь слезами, рассказываю ей о том, что произошло на праздновании дня рождения, и как я с позором - пусть не очевидным для остальных, но явно отмеченным Марселем - оттуда ретировалась.

Я не собиралась плакать, мне казалось, раз у меня получилось сдерживать слезы все это время - при Тёме я не могла дать им волю, он бы просто не понял, чего меня так ломает, - то сейчас и вовсе глупо предаваться рыданиям. Но я ошибалась. Как только мы расположились на ее - точнее, Игорешиной - кухне, и подружка спросила, как все прошло, меня прорвало. Я еще и слова не успела сказать, а слезы уже текли полноводными ручьями, вымывая дорожки в слое тоналки, которую я сегодня нанесла обильным слоем. Хоть ночь прошла без рыданий, но и без сна.

- Ну и чего ты рыдаешь? - спрашивает она возмущенно, видимо, устав слушать мои непрекращающиеся всхлипывания. - Ты же даже не знаешь, кто он такой. То, что он был на том приеме в компании Софии, никак его не обеляет. Там много кто был.

- Бедных и нуждающихся там точно не было.

- Ой, я тебя умоляю! - возражает подруга. - Много ты знаешь, кто там в сопровождающих у престарелых певичек, актрисок и, тем более, бизнесменш. Наверняка парочка мордашек с легкостью обнаружится в каталогах элитных эскорт-служб.

С этим спорить бессмысленно, но возражение находится и у меня.

- Но не в окружении Софии.

Необходимость спорить, как ни странно, останавливает поток слез, они больше не льются, и я встаю к раковине, чтобы смыть остатки их следов. Взять тональник с собой я, конечно же, не догадалась, но у Дарьи найдется подходящий мне тон. Мы с ней одинаково светлокожие.

- Тут ты права, минеральная моя. Но! Даже если этот твой Марсель богат и точно не альфонс, он все равно тогда был с той теткой. Мы обе его с ней видели. Разве нет? - я обреченно киваю. - Ну и какая разница, что не за деньги? Он был на островах с бабой, скорее, с бабушкой, но клеился к тебе. Это по-любому ненормально. Да он спал с вами обеими! - от возмущения Любимова аж подскакивает. - Геронтофил недоделанный.

- Но я назвала его жиголо, - я снова готова рыдать, но сдерживаюсь, сделав паузу и глубоко вдохнув. - Не разобравшись, обвинила в проституции. Что может быть хуже? Особенно, если обвинение несправедливо. Я бы такого не простила. И он не простит.

- Ну не простит, и что? Какое тебе дело? Может, вы больше и не увидитесь. Мы даже не знаем, кто он и почему был с Софией, чтобы сейчас убиваться из-за гипотетических траблов за сказанное сто лет назад неосторожное слово.

Я сижу, опустив взгляд на свои сцепленные замком руки, потому что трабла как раз в том, что мне нужно с ним увидеться, я отчаянно хочу видеть его, быть рядом, говорить с ним. Но понимаю, что он теперь этого не захочет. И даже если окажется, что он какой-то близкий Софии человек и видеться нам придется, я боюсь, что это будет трудно. Невыносимо трудно.

Мне хватило одного взгляда глаза в глаза, чтобы все чувства к нему вернулись. Точнее, они никуда и не уходили, а, задвинутые в не самый далекий угол, только и ждали возможности напомнить о себе, вырваться наружу и сбить меня с ног своей мощью и неотвратимостью.

Этой ночью, анализируя нашу встречу и мою реакцию на нее, я, в конце концов, призналась себе, что для меня ничего не изменилось. Что я по-прежнему до одури влюблена в Марселя, будто наши дни вместе были не два года назад, а только вчера. И что я уже простила ему ту не измену, а женщину - ведь, по сути, это ей он изменял со мной, а не мне с ней. Я знаю, что это не должно ничего менять - факт измены или предательства был, и по отношению ко мне не меньше, чем к той женщине. Знаю я и то, что должна чувствовать все ту же обиду и горечь, и злобу, и гнев, и отчаяние, и унижение, и боль, как в тот вечер, когда увидела их, и потом, когда своим молчанием он подтвердил свою вину.

Но ничего этого я не чувствую. Лишь острое, непреодолимое желание быть с ним.

Я одновременно и хочу этого, и боюсь. Потому что просто не смогу находиться рядом, не имея возможности дотронуться до него, провести рукой по короткому ежику светлых волос, почувствовать их мягкость, вновь ощутить, как они щекочут и ласкают мою кожу. В его присутствии у меня срывает крышу, подгибаются колени, и мутнеет в глазах. Я хочу закрыть их, вцепиться в него и окончательно потерять сознание от его поцелуев и прикосновений. Хочу упиваться им и тонуть в этих ощущениях.

И вот как объяснить все это Дашке, не признаваясь в своей слабости и зависимости от Марселя?

Поэтому я трусливо решаю молчать и отвечаю вовсе не то, что хочу:

- Да, ты права. Какое мне дело до его прощения.

- Вот именно. Подумаешь, интрижка на Мальдивах. С кем не бывало? Если хочешь, махнем туда… - замечает мой испуганный взгляд и неопределенно машет рукой, - ну или в любое другое место и клином выбьем воспоминания о тво… об этом сёрфере.

- Какой клин, Дарьяш? - смотрю я укоризненно. - Как я Тёме твою безумную идею преподнесу?

- Блин, про Тёму я и забыла. Ну ладно, без клина, просто махнем в Европу на пару дней, пошопимся. Когда у тебя последний экзамен?

- Послезавтра. Потом можем и махнуть, - с сомнением, но все же соглашаюсь ненадолго сбежать от свалившейся на меня действительности.