Лаковый пирог

Эйфелева башня

Говоря о студенчестве, стоит обрисовать шарагу, в которой я оказался на первом курсе. Ведь она ярко иллюстрировала безумие эпохи середины девяностых. У заведения было помпезное название, а аббревиатура имела схожесть до степени сличения с названием другого, большого и именитого ВУЗа. Более того, название включало притягательные в те года слова «экономика» и «право» (они ловчили с ключевыми словами для СЕО оптимизации еще до того, как это стало модным).

Располагалось заведение на трех верхних этажах пафосного (с фасада) здания в престижном районе города. При этом первый этаж занимал роскошный магазин косметики и парфюмерии. А в качестве вишенки на торте - перед зданием была установлена хоть и уменьшенная, но внушительная реплика Эйфелевой башни! Фантастический вайб для высшего учебного заведения, не правда ли?

Впрочем, на этом гламур заканчивался. Вход в «институт» располагался с обратной стороны (с облезлой штукатуркой и без всяких башен) через обшарпанный и пыльный подъезд, войдя в который становилось понятно, что здание некогда служило обычным студенческим общежитием. Узкие коридоры были едва тронуты непритязательным ремонтом, в тесных аудиториях не работала вентиляция, а дешевая мебель разваливалась на глазах.

Несмотря на это, заведение пользовалось популярностью среди «мажоров» и «центровских», проваливших вступительные в «нормальные» ВУЗы. Учёбой студенты не утруждались, как не утруждались требовать что-либо от них преподаватели. И в целом, «институт» являлся сугубо коммерческим продуктом, мало имевшим общего с высшим образованием, позволявший богатым бездельникам весело проводить время и получить «корочку», а ловким бизнесменам зарабатывать прибыль.

А в стране тем временем ревели девяностые. В города хлынул поток нового, модного и яркого, а мы были первым поколением, чья юность совпала со сменой эпох, первым «клиентом» новых рынков и основной целевой аудиторией рекламы зашедших в страну мультинациональных корпораций. Смешно вспоминать, но улицы в те года были сплошь завешены билбордами с рекламой пива, водки и сигарет (с редкими вкраплениями жвачек), а ролики на ту же тему нон-стоп крутились по телевизору. Когда же годы спустя закон запретил наружную и ТВ-рекламу алкоголя и сигарет, я был наивно обескуражен, задаваясь вопросом какие другие товары могут оправдать подобные рекламные затраты?

К слову, в школе я лишь баловался сигаретами, украдкой цедя по дворам одну или две за день. Вместе же с началом студенческой жизни меня в крепких, терпких и дымных объятиях зажала никотиновая привычка стабильным калибром в пол пачки в день, изредка разбавленная крепленым баночным пивом. На эту тему помню долгие перекуры с «Лаки Страйк» («Настоящая Америка») на стройке за «институтом», сивушный привкус пива «Амстердам» («Открой свой Амстердам») и мяту жвачки «Стиморол» («Оригинальный сильный вкус»), чтобы сбить запах.

Память подкидывает еще несколько образов. Колоритных фанаток местной реп группы, солист которой учился на параллельном курсе: одна бледная и худая, вторая полная и смуглая, обе в ультрашироких чёрных джинсах и оверсайз толстовках, со стрижками каре под Матильду из Леон-киллера. Длинноволосого блондина, пришедшего на первую лекцию в косухе, закинувшего ноги в казаках на парту и демонстративно закурившего (тогда молодежь делилась на лагеря реперов и так называемых «альтернативщиков»). Девчонку, хвастающуюся летней поездкой в Турцию, она показывала белоснежные зубы, утверждая, что они отбелились от регулярного потребления апельсинов со стола all inclusive. Смазливого парнишку, с полноценной щетиной (о которой я мог лишь мечтать) одетого на манер популярных парней из американских комедий про старшие классы школы. Он много и смачно курил, хвалясь тем, что курит при родителях, и пересказывал слова матери, что он оставит легкие во время очередного похода в туалет.

Я же тогда выглядел как подросток – высокий, худой и нескладный, почти не тронутый тестостероном и, соответственно, невидимый для противоположного пола. У меня не было ничего, что я мог бы предложить пропитанному гормонами рынку юных взрослых. При этом уловки, которыми я пользовался в школе, чтобы пытаться выглядеть круто я благоразумно бросил вместе с началом студенчества (тощий армейский рюкзак, изрисованный ручкой названиями рок-групп и продырявленные джинсы, на брюшине которых красовались огромные выведенные чернилами буквы “QUEEN”). Тут еще вспоминается, как в десятом классе я на пару с подругой в знак бунта проколол уши, поделив с той пару «гвоздиков». Бунт был подавлен. Мать приказала немедленно убрать непотребство. Я подчинился, и дырка заросла, оставив едва заметный шрам на мочке.

Такой я был. Сыночка-корзиночка, выращенный двумя враждующими друг с другом матерями-одиночками, и социальным аутсайдером с болезненной самооценкой, живущим в районе старых частных домов, в убогой пристройке с продавленной крышей. И так, под тенью фейковой Эйфелевой башни, в кипящей кастрюле середины девяностых, среди мажоров и «крутых» началась моя взрослая жизнь…