Ламия. Два сердца в одном теле

Глава 3 “Одинокая перчатка”

Рин долго не мог уснуть в эту ночь. Он сидел в кровати, обхватив согнутые колени и легонько покачиваясь. Его жизнь меняется, а он позорно не готов к этому. Ему пятнадцать, и он боится, что управление королевством ему не под силу в этом возрасте. Конечно, его отец взошел на трон в шестнадцать, но Эйтор всегда был уверенным в своих действиях, даже будучи совсем юным. Его уважали и любили многие из тех людей, кто помогал править. Рин же ощущал, что сегодняшний первый Совет, на котором он изъявил волю по наследованию трона, прошел гладко лишь с видимой стороны. Будущий король понимал, что ему предстоит пережить много дней и собственных решений, как правильных, так и ошибочных, прежде чем его начнут воспринимать всерьез и считать королем по праву. И ему понадобится несметная доля мужества, чтобы не погрузиться в горе от смерти отца, в отчаяние и страх потерять влияние. Но его сердце продолжало мягко верить в преданность Джоакима и остальных. В Совет. В то, что люди отца искренни. И эта вера отдавалась эхом с другой стороны груди.

Ближе к рассвету принцу стало сложнее сопротивляться сну. Он проспал пару часов, и когда слуга разбудил его, Рин выглядел больным из-за теней под глазами. Голова болела, ломило виски, и принц поморщился от показавшегося громким голоса юноши. Тот не заметил состояние своего господина и как обычно достал заранее приготовленную одежду, помог затянуть шнурки и застегнуть пуговицы на рукавах.

— Вы выглядите бесподобно, Ваше Высочество! — Искренне выразил восхищение слуга.

Рин заставил себя улыбнуться. Затем мысль о мертвом теле Эйтора всплыла в сознании, и выражение лица будущего правителя сменилось на печально-холодное. Когда душевная боль настолько велика, куда проще испытать кажущееся безразличие, чем пропустить каждую эмоцию через сердце. В случае Рина сердец было два, а значит и боль ощущалась острее. Но сам принц не догадывался о причине невыносимых чувств. Он уже давно решил для себя, что просто родился слабым эмоционально. Мысленно он ругал себя за такой изъян, в то время как придворные со стороны восхищались “добрым сердцем Его Высочества”.

Спустившись в трапезную к завтраку, Рин обнаружил там сонную сестру и склонившуюся над ней няньку, которая увещевала принцессу хоть немного поесть перед предстоящим траурным шествием.

— Братик! — Розэ хлопнула в ладоши, соскочив со стула и присела в приветственном реверансе, как подобает принцессе.

Рин ответил ей, шутливо поклонившись ниже положенного.

— Хорошо ли спалось, Ваше Высочество принцесса? — Принц сел на свое место и бросил взгляд на Розэ поверх стола, заставленного блюдами для королевского завтрака.

— Сначала я хотела поплакать из-за папы, так ведь полагается, но я не смогла. Рин, я плохая?

— Вовсе нет, моя дорогая сестренка. Я тоже еще не плакал. Иногда отсутствие слез — показатель более сильного переживания. Поэтому тебе стоит поесть, чтобы были силы выдерживать эмоции, — он с серьезным видом подвинул к ней тарелку с рисом и вареной рыбой, справленной вержюсом из яблок.

— Хорошо, Рин.

— Ты умница, Розэ, — принц не сдержал улыбку, глядя на то, как легко сестра слушает его. Она всегда прислушивалась к нему. По какой-то неведомой ему причине, Розэ выделяла брата, старалась проводить с ним больше времени, и даже казалось, что отца она любила меньше. Хотя тот не пренебрегал воспитанием дочери и стремился дарить ей любовь, которой она лишилась со смертью матери сразу после появления на свет божий.

— Благодарю вас, брат! — По-взрослому ответила принцесса, после чего перенесла все свое внимание на еду.

Сам Рин почти ничего не съел, даже ароматные запахи не пробудили в нем аппетит. Он лишь выпил пару бокалов кларета и на этом завершил утреннюю трапезу.

Няньки увели Розэ в комнату принцессы, чтобы подготовить к похоронам, переодеть и уложить волосы. Принц же решил потратить свободные пару часов на исполнение небольших, но важных обязанностей. Сначала он заглянул в покои отца. Стража утром успела смениться, и рыцари в доспехах стояли ровно, не склоняясь от усталости. Внутри за телом короля тоже присматривало двое стражей. Эйтор был скрыт под саваном, и Рин не решился приподнять ткань с лица. Он постоял какое-то время молча, затем вздохнул и, резко развернувшись, вышел из спальни покойного.

Дойдя до западного коридора, Рин встретился с выходящим из своей комнаты советником Джоакимом.

— Ваше Высочество! — Мужчина поклонился и выпрямился.

— Джоаким, я как раз искал тебя. Не подскажешь, где я могу посмотреть посмертную маску короля? Она ведь уже готова?

— Да, Ваше Высочество. Пойдемте, я провожу вас в мастерскую, где работал художник.

— Благодарю, — Принц повернул в сторону лестницы, ведущей на этаж ниже, следуя указаниям советника.

Мастерская оказалась не заперта, но скульптора в ней не было. Зато готовая маска высилась на подставке: гипс еще не затвердел полностью, но верхний слой подсох. Черты лица короля узнавались моментально: высокий покатый лоб, изогнутые бровные дуги, впалые из-за болезни глаза, прямой нос и округлый подбородок.

Рин осторожно провел пальцами по вылепленным щекам.

— Надгробное изображение отца будет выглядеть достойно, не так ли? — Он обратился к советнику.

— Уверен, так и будет, Ваше Высочество, — не замедлил тот с ответом.

Рин еще раз с печалью и затаенной болью во взгляде посмотрел на гипсовое изваяние, которое так походило на короля, что делалось жутко.

— Джоаким, я хочу попросить тебя еще об одном: мог бы ты попросить канцлера зайти ко мне?

— Разумеется, Ваше Высочество. Я не заставлю Вас ждать долго.

Когда канцлер появился на пороге Пурпурного зала, Рин сидел в деревянном кресле, сиденье которого для удобства было выложено мехом. Трон отца пустовал и выглядел точно таким, как прежде. Не будучи официально коронованным, Рин не смог заставить себя сесть на него.

Служащий Фидель Торнеро поклонился и поприветствовал принца. Канцлер был моложе Джоакима лет на десять, мужчина недавно отметил свое тридцатилетие и семь лет службы в королевском замке. Светлые длинные волосы Фидель всегда завязывал в низкий хвост, тонкие усы над верхней губой неизменно отвоевывали себе право на существование в отличие от бороды, которая тщательно сбривалась. Серые глаза канцлера блестели, как серебряные экю королевской казны, которым он вел счет, когда одновременно с основной должностью исполнял обязанности камерария. Предыдущий камерарий, стараниями Фиделя и Джоакима был вовремя уличен в краже. Эйтор смилостивился и сохранил ему жизнь, отправив в темницу, несмотря на то, что двое его самых верных подданных настаивали на смертной казни. Рин не знал тонкостей судебного процесса, но в глубине души радовался милосердию отца.