Лампа

Лампа

– Повинуйся мне! – человечек очень старался выглядеть грозным. Ещё бы! Себе в уме он, должно быть, нарисовал уже дивную картинку – вот он, великий, в руках его лампа, и где только нашёл-то, паршивец? Нет, воистину, пора перестать жалеть всяких археологов, что шатаются по пустыням и копаются в наших тайнах…

И вот он, смешной человечек, великий и важный. Только это он себе решил, что он великий и важный. Я так решить не могу. Для меня он всё ещё мешок из плоти и крови, набитый глупостью и костями.

– Ну, во-первых, здравствуй, – человечка пришлось перебить. Слишком уж фанатично горели его глаза, такие люди не дадут сами и слова вставить, всё время приходится их направлять и перебивать. Язык, привыкший к молчанию, шевелился с трудом, и слова давались трудно. Ладно хоть память оставалась, и та сила, что позволяла и мне, и всем мне подобным, но счастливо спрятавшимся и спящим, понимать и говорить на любом людском языке.

Человечек моргнул. В его картине мира, наверное, мне требовалось ответить, что я слушаюсь и повинуюсь, причём с неизменным восточным акцентом – плавали, знаем.

– Во-вторых, как тебя зовут? – наступать так наступать.

– Брайан, – отозвался человечек.

Так, уже лучше.

– А твоё имя как? – с вызовом спросил человечек. Ему не нравилось, что его красивая картинка рушилась, но ещё больше ему не нравилось то, что я не повинуюсь.

Хвала всем силам, что я не умею раздражаться по-настоящему. Так, от людского что-то прибилось, конечно, но истинного раздражения во мне нет.

– А на лампе не написано? – а вот ехидничать я умею.

Человечек смутился, покрутил мою лампу в руках. Конечно, там были знаки и буквы. Но там была инструкция. Полустёртая. И человечек, как и все они, смертные, не удосужился прочитать до конца. Ладно хоть во мне мало этого раздражения, что прибилось от людского, а то можно было бы и разорвать его пополам, и никто бы ничего мне не сказал. В инструкции прямо сказано, что держать лампу в руках нельзя, что после всего её следует поставить на песок и отойти на три шага…

В инструкции вообще много чего написано.

– Здесь стёрто, – отозвался Брайан.

Ну что ж, хотя бы честно. В отличие от моего вопроса, между прочим. У нас, джиннов, нет того, что можно было бы назвать именем. У нас и обликов точных нет – мы принимаем их сами, когда показываемся людям или вынуждены показаться людям. Они бы нас сами никогда не видели. Облик же тесно связан с именем. Имя вообще даёт власть над живым существом и только повелитель джинна может наделить джинна именем и отнять его, сдав власть над ним.

Мудрые повелители были на моём долгом существовании. Они не злоупотребляли властью и отпускали, не на свободу, но от себя. Как прекрасно, что времена меняются и беспечное человечество теряет знания.

– Как тебя зовут? – спросил Брайан.

– Адальбрет, – я могу назвать любое имя. Этот человечек всё равно не поверит мне.

– Ты знаешь кто я? – Брайан, кажется, справился с ситуацией и заговорил строже.

Я знаю, разумеется. Человек. Обычный, не очень умный, нашедший меня благодаря не самым честным археологам. Отвалил такую сумму, что и сам мог бы считаться джинном и исполнять чужие желания.

– Человек.

– Я твой хозяин! Ты должен повиноваться мне. Твоя лампа у меня.

Тоже мне показатель. Да эта лампа в чьих только руках не была! Большую часть времени она хранилась в песках, спала, как и я, но нет – разбудили, надо же.

– Ты назовёшь меня своим господином! – Брайан не унимался.

Назвать? Да пожалуйста. Я кого угодно как угодно могу назвать.

– Как ты нашёл меня? – вот это мне действительно важно. В следующий раз я хочу спрятаться лучше, умнее. Знаю одного, который залез на самое дно моря, там вот уж точно никто не найдёт, а во мне сентиментальность взыграла. Как же, от дома далеко! А где мой дом? Мой дом – этот мир. Только в другое время. В то время, когда людей ещё не было и уже не будет. Вот в такие эпохи это мой дом. Всё остальное время мне бы спать, чтоб не видеть их и не раздражаться…

Но мечты, мечты! У джиннов, к несчастью, нет собственных джиннов, а сами свои желания они исполнять не могут. И желания друг друга тоже. Это закон. Жестокий закон.

– Это неважно, Адальбрет, – Брайан усмехнулся, – я нашёл тебя, потому что знал где искать.

Что ж, подготовка у него кое-какая имелась. Видимо, хорошо покопался в библиотеках. Никакие новомодные штучки тут не могут, надо именно перелистать гору книг и карт, прочитать сказки, потому что в них прячется указание. Только вот всё это тоже писано людьми, а истинные знания давно уже погребены, остались лишь обломки, малость. И всё же он меня нашёл.

– Плохо, что знал, – это правда. Моя правда. Я не люблю, когда меня находят. Когда мир был молод и свеж, мне даже нравилось, когда меня находили. Можно было проявлять изобретательность и лукавство, извращать желания настоящих и ложных господ, можно было убивать тех, кто нарушал инструкцию. Но мир старел, а с ним старела и моя суть. Люди предсказуемы, так можно ли их винить и наказывать за это? Они умрут. Быстро умрут. Это ли не наказание за их невежественность и предсказуемость?

– Ты должен обращаться ко мне «господин», – настаивал Брайан.

И почему это важно? Какая ему разница?

– Да как скажешь… господин, – мне не жаль слов. Слова ничего не значат для джиннов. Между собою мы общаемся тем особенным способом, который не доступен людскому восприятию, весьма, если честно, примитивному. А с миром и вовсе слов не надо. С миром единственный диалог – это молчание.

Брайан выглядел довольным. Мир в его понимании восстанавливался до того, нужного ему состояния, в котором он был лучше и выше всех.

– Ты должен исполнить три моих желания.

Ага. На самом деле пять, но опять же, если я сочту его своим повелителем. А я не сочту. Инструкцию знать надо. Ну да ладно, я могу и не вредничать, мир не молод, и мне не хочется ссориться и спорить. Если желания того стоят, я могу и помочь. Правда, не три раза – это наглость, но один раз можно.