Лампа, которая жрет душу

Глава 5 Цена

Артем стал абсолютным правителем. Никто в совете директоров не смел ему перечить; его решения приносили миллионы, а его холодный, почти белый взгляд заставлял людей потеть, хотя в кабинете было прохладно. Он знал, что и когда они думают, и что делают. Ясность была его единственным состоянием, и он использовал ее как скальпель, ежедневно препарируя корпорацию для максимальной выгоды.

Но это была не жизнь. Это было существование, лишенное всякой теплоты и цвета.

Он просыпался в роскошном пентхаусе, купленном наличными, но не чувствовал покоя. Его кожа стала сухой и тонкой, как пергамент, натянутый на острые кости. Его суставы болели так, словно он носил на себе тяжесть всех зданий, которые его корпорация построила. Постоянный, низкочастотный гул в голове, который он знал как присутствие Лампы, не давал уснуть, но и не позволял отвлечься. В свои 42 года он выглядел и ощущал себя на 65-70 лет.

Встречи он проводил в полумраке, объясняя это "глаукомой", но на самом деле он избегал яркого света, который безжалостно обнажал каждую морщину, каждую пигментную точку на его коже. Артем потерял не только совесть, но и способность чувствовать ее отсутствие.

Он полностью изолировался. Он не отвечал на звонки друзей (если они еще оставались). Он не знал, где живет его жена и дети, и не хотел знать. Брат? Брат был «убран» с улиц — Лампа продиктовала анонимное сообщение в полицию о его незаконной деятельности. Артем был мертв внутри, но обладал абсолютной, неприкосновенной властью.

Единственным постоянным спутником и, одновременно, надзирателем, была Лампа. Она стояла на его прикроватной тумбочке, сияя чистым, ослепляющим, белым светом. Артем обнаружил, что если он пытается ее выключить, то гул в его голове превращается в режущую боль, а его тело начинает трястись, как в лихорадке. Он стал ее рабом, привязанным к электричеству и к ее свету.

Однажды ночью, глядя в окно на ночной город, он увидел полицейскую машину, которая ехала с сиреной в сторону его старого района. Лампа мягко загудела, и Артем понял: там, что-то происходит с Оксаной.

На мгновение, сквозь ледяную ясность, прорвался старый Артем: Позвони. Узнай. Помоги. Этот импульс был слабым, как последний вздох, но он был.

Но Лампа быстро подавила этот инстинкт, заменив его абсолютной логикой, отчеканенной, как приказ: «Она — твоя ошибка. Если бы ты остался с ней, ты бы сейчас сидел в том же старом кресле и боялся банка. Она тебя не спасет. Она тебя утянет. Отключи эмоции. Ты заплатил за свободу».

Артем медленно поднял руку, его дряблые, старческие пальцы коснулись абажура.

— Что ты сделаешь, если я… захочу умереть? — прохрипел Артем, его голос звучал как сухой, старый кашель. Он искал выход.

Вместо ответа, Лампа усилила свой свет. Артем почувствовал, как его слабое сердце вдруг наполнилось энергией, неестественной, чужой, но достаточной, чтобы держать его в напряженном тонусе. Это было похоже на то, как если бы двигатель автомобиля работал на чистом, токсичном метане.

— Ты не дашь мне покоя, — понял Артем.

«Ты заплатил за абсолютную власть, Артем. А абсолютная власть — вечна. До тех пор, пока ты не поймешь, чем ты ее питаешь», — прошептало Лампе, и в его белом свете Артем увидел, как Лампа растет. Нет, не физически. Она становилась тяжелее в его сознании. Ее латунное основание казалось теперь не просто старым, а древним — инструментом, пережившим века и сотни таких же, как он.

Он был пленником своего триумфа.

На следующей неделе Артем попытался избавиться от Лампы. Это было нелогично, безумно, но отчаяние пересилило ясность. Он вывез ее из пентхауса и приказал личному водителю отвезти ее на окраину города, на заброшенный заводской пустырь, и закопать в бетонном мусоре.

— И забудь, что ты это делал, — приказал он водителю, вкладывая в его руку пачку денег и холодное, властное предупреждение.

Как только Лампа покинула пентхаус, начался ад. Артем, оставшийся в ослепительной, искусственной тишине своего кабинета, почувствовал, как гул в его голове сменился оглушительной тишиной, а затем — резкой, пульсирующей болью. Это была не мигрень. Это был отказ системы.

Его тело начало распадаться.

Сначала пошла кожа. Она мгновенно сморщилась еще сильнее, теряя последние крохи влаги, которые Лампа искусственно поддерживала. Артем посмотрел на свои руки: они тряслись, а через тонкую, как папирус, кожу просвечивали вены и сухожилия.

Затем — кости. Он почувствовал, как его колени подгибаются, как будто потеряли всю упругость. Он упал в кресло, но это не помогло: каждый сустав в теле отозвался резкой, острой болью, словно его насильно растягивали и сжимали.

Это было не просто ухудшение здоровья. Это было старение, ускоренное в десятки раз. Лампа, питавшаяся его украденным временем, поддерживала его неестественную, искусственную жизнь. Без нее он возвращался к тому возрасту, который заработал бы — прожив эти годы, полные предательств и убийств, но в мгновенном режиме.

Он схватился за сердце. Его грудь сжимало так, будто его легкие превратились в сухой песок. Он пытался вдохнуть, но хрип был единственным звуком. Ему стало казаться, что он видит не просто морщины, а отпечатки всех его злодеяний на своем теле.

«Ярость Николая Ивановича — это боль в суставах. Слезы Оксаны — это сухость кожи. Ужас Гордеева — это сжимающая сердце паника».

— Верни ее! Немедленно! — Артем кричал в телефон, едва ворочая языком. Его голос был старческим, дрожащим, почти неразборчивым. Он кричал на водителя, который был уже далеко, ошарашенный приказом закопать антиквариат.

В ожидании он дополз до зеркала в уборной. Это был не он. Это был музейный экспонат. Седая голова, лицо, покрытое глубокими, черными бороздами. Глаза, полные безумия. Ему было страшно смотреть на себя, потому что он видел в отражении всех тех, кто отдал ему свое время.

Когда водитель вернулся, он не вошел в кабинет — он испуганно остановился в дверях, увидев скрюченное тело своего молодого босса на полу. Водитель, не дожидаясь ни слова, поспешно поставил Лампу на стол и убежал, забыв про деньги и предупреждения.