Ландыши для княгини

Глава 1. Пария

Лондон, апрель 1816 года

Она проснулась от того, что за окном скреблась ветка старого платана. Скреблась настойчиво, как нищий, требующий милостыню. Софи открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок - в тусклое серое утро, которое сочилось сквозь неплотные занавески, она видела трещину в штукатурке. Трещина была похожа на молнию. Или на морщину. Или на ту линию на ладони, которую хироманты называют «линией несчастья».

Она не верила хиромантам. Она вообще перестала верить во что-либо, кроме счета от молочника и того факта, что дрова в камине кончаются быстрее, чем она успевает согреть руки.

Леди Софи, бывшая герцогиня Уэксфорд, а ныне просто пария, сидела на своей узкой кровати (слишком узкой для женщины, которая когда-то спала под балдахином) и смотрела на свои руки. Руки были хороши: длинные пальцы, ухоженные ногти, нежная кожа - единственное, что герцог не сумел испортить. На внутренней стороне левой ладони белел тонкий шрам - осколок разбитой тарелки. Тарелка летела в нее в тот вечер, когда она сказала, что не поедет в Бат. Он разбил посуду о каминную полку, осколок отскочил и полоснул по ладони. Кровь капала на ковер, а герцог смотрел и улыбался. «Вы всегда были неуклюжи, миледи», - сказал он.

Софи спустила ноги с кровати и нащупала тапки. Тапки были старые, мех вытерт, но теплые. Она накинула халат - когда-то шелковый, отличной работы, а теперь застиранный до состояния призрака - и подошла к окну.

Улица Грейт-Колледж-стрит в Камдене была не тем местом, где она ожидала оказаться в двадцать шесть лет. Здесь пахло углем, дешевым пивом и мокрыми собаками. Здесь дети играли в канаве, а женщины выкрикивали ругательства из окон. Здесь никто не знал, что она когда-то танцевала с принцем-регентом. Или знали - и именно поэтому плевали ей вслед.

Она отвернулась от окна и посмотрела на стол. На столе лежало письмо.

Она получила его вчера вечером, когда вернулась от миссис Холл, у которой давала уроки музыки двум бездарным девицам. Письмо было без подписи, но Софи узнала почерк. Тот же наклон вправо, те же жирные нажимы, та же манера ставить точку после каждого слова. Леди Беатрис Хартфорд. Бывшая подруга. Нынешний враг.

Она развернула письмо и перечитала в десятый раз, хотя знала его наизусть.

«Миледи. Вам не место в Лондоне. Вам не место среди порядочных людей. Ваш позор известен всем. Я позабочусь, чтобы вы это почувствовали. Убирайтесь в свою деревню, пока вас не выставили силой. Следующее письмо будет к вашему домовладельцу. Б.Х.»

Софи усмехнулась. У нее не было деревни. У нее не было ничего, кроме этой комнаты, двух сундуков с вещами, дневника, который она вела с пятнадцати лет, и нескольких гиней, зашитых в подушку. Герцог отсудил приданое. Отец, граф Уиллоуби, после того как продал ее в шестнадцать лет старику за титул и обещание покрыть долги, теперь жил в своем поместье в Йоркшире и делал вид, что дочери у него не существует. «Ты опозорила семью», - написал он в последнем письме, полученном год назад. Она не ответила.

Она аккуратно сложила письмо, засунула его в щель между досками пола (там лежали и другие - все письма леди Хартфорд за последние полгода) и начала одеваться.

Одевание было ритуалом, почти медитацией. Корсет - туго, но не до обморока, она давно научилась регулировать. Юбки - три слоя, чтобы не мерзнуть в этом промозглом городе. Платье - темно-синее, шерстяное, единственное, которое еще выглядело прилично. Она приколола к воротнику брошь - маленькую, с жемчужиной, последний подарок матери, умершей, когда Софи было двенадцать. Жемчужина была искусственной, но она не говорила об этом никому.

Волосы. Она уложила их в простой узел - не по моде, но аккуратно. Несколько прядей выбились, и она не стала их убирать. Это придавало ей вид небрежный, почти дерзкий. Пусть думают, что она так и хотела.

Она посмотрела в маленькое зеркало в треснутой раме. Из зеркала на нее смотрело лицо, которое когда-то называли одним из красивейших в Лондоне. Тонкие черты, высокие скулы, губы, которые умели улыбаться, но разучились. Глаза - серо-голубые, как зимнее море. Она не видела в них красоты. Она видела усталость и пустоту.

- Ты еще жива, Софи, - сказала она себе. - Это уже победа.

Она взяла ридикюль - потертый, но кожаный, - проверила, что внутри: носовой платок, несколько монет, ключ от комнаты, маленький перочинный нож (на всякий случай) и затертый листок бумаги с адресом Канцлерского суда. Сегодня у нее была встреча с сэром Уильямом Барри, ее адвокатом. Он вел ее дело о разводе и теперь вел дело о возвращении хотя бы части приданого. Она не питала иллюзий.

Она спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть. Хозяйка, миссис Тэтчер, была женщиной с характером и любила напоминать, что «леди с сомнительной репутацией» должна платить вперед за две недели. Софи платила. И не поднимала глаз, когда миссис Тэтчер бросала вслед: «Опять в суд? Не надоело?»

На улице было холодно. Апрель в Лондоне - это не весна, а издевательство: сыро, ветрено, небо как грязное одеяло. София подняла воротник и зашагала к Грейт-Куин-стрит, где находилась контора сэра Уильяма. Она шла быстро, опустив голову, избегая взглядов. Лондон кипел вокруг: экипажи грохотали по булыжнику, торговки кричали о рыбе и яблоках, джентльмены в цилиндрах проходили мимо, не замечая ее. Она была невидимкой. И это было хорошо. Быть видимой - опасно. Увидят - узнают, узнают - плюнут, плюнут - выгонят.

Она свернула на Холборн, и здесь ее шаг замедлился. Она проходила мимо здания, где когда-то жила ее бабушка. Теперь там была табачная лавка. Софи остановилась на секунду, прижала руку к груди, туда, где под платьем висел на цепочке маленький крестик - англиканский, но она носила его как память о единственном человеке, который ее любил. Бабушка умерла, когда Софи было восемнадцать, через два года после того, как ее выдали замуж. «Ты будешь герцогиней, - сказала бабушка в последний раз. - Но помни: титул - это клетка. А ключ всегда в твоих руках». Софи тогда не поняла. Теперь поняла. Ключ был, но замок заржавел.