Last. В последний раз

Страх

Плох тот солдат, что ничего не боится. Это уже, считай, покойник.
Другое дело кого и чего, когда и насколько ты боялся. А ты боялся. 
Боишься и сейчас. Да, солдат?

Они уйдут утром дальше по направлению к городу. Они вообще случайно свернули к деревне, а когда не нашли припасы и девок помоложе, то вздернули пару стариков, загнали баб с ребятишками в сарай и приперли снаружи. Поджигать не стали, потому как дым на постах могли заметить. Так, покуражились немного.

Ты же помнишь как это было? Они всегда на одно лицо: плоские озлобленные морды, в глазах холод и равнодушие, а в руках, стоит только показать им спину, обнаженные мечи.

Они просто хотят жрать и спать, а люди хотят, чтоб они это делали подальше от их домов. 
Но если они пришли, то прогнись, заткнись, корми и терпи. А как только они насытятся, поймут, что ты сдался, так и удавят тебя от греха подальше. 
С чего черный люд то жалеть?

Ты помнишь. 
Ты боялся яда в похлебке и ножа в спину в той своей жизни наемника-солдата.
Но сейчас ты прячешься в овине, за грязными спинами овец, ты измазал рубаху и морду дерьмом, тебя почти не отличить от блеющего скота. Сейчас ты сам и есть скот.
Чувствуешь, как поднимается страх и обреченность?

В твоих руках нет оружия, чтоб принять бой, а тело твое не способно двигаться. Ты раненный враг. 
В бою все проще. Вот ты, а вот неприятель. Ты быстро привыкаешь не вглядываться в лица и убивать всеми способами. Бой не похож на красивые турнирные поединки. 
Да ты и не обучен этикету турниров. Ты — убийца. 
Столько рваной плоти, вылезших кишок и вытекших глаз, сколько ты видел на поле битвы, не видел ни один эскулап. До них такие, как правило, не доживают.
Вот и ты, видимо, не доживешь.

Овцы толкаются и блеют, словно предчувствуя беду. А ты прижался спиной к ветхой перегородке и вслушиваешься в происходящее в деревне.
Пива еще не варили, старое скисло и его мало. Значит, не упьются и не уснут пришлые.
Страшно тебе, солдат?

Бабы воют, дети плачут, а ты не в силах доползти до вил в углу овина, чтоб насадить на них свое бесполезное тело.
Ты, может, впервые отчаянно захотел жить.
Вспомнил пару строк из молитв.
В бою проще и честнее.
А вот так...
Покрываться испариной от боли и страха и молча ожидать своего часа?

А ведь ты уже боялся, солдат. Так боялся жить, что предпочел сбежать туда, где надо умирать. Что ж сейчас?

А сейчас ты перебираешь в голове все, от чего отказался: маленькое хозяйство, соседская девка, пахота до заката, кусок курицы в праздники, кружка браги в кабаке по воскресеньям, каждый день похож на предыдущий. День жизни. 
Как у тех, в чью жизнь сейчас ворвались чужаки.

Ты предпочел кочевать, врываться в чужие жизни и забирать чужое, не создавая ничего своего.
Ты был не колосом ржи, что давал зерна и пропитание, но был бурей, что ломала колосья и обрекала на голод и смерть.
Буря боится умереть?

А еще буре стыдно. 
Страшно от стыда перед людьми. Если провидение убережет тебя от расправы сегодня, то завтра тебя обнаружат селяне. А они вспомнят тебя, солдат. И не посмотрят на немощь твою и раны. Возьмут с тебя то, что забрали подобные тебе.

Стыд — это страх перед людьми, солдат.

Выживи, солдат, и впереди у тебя самый главный страх. 
Перед которым сегодняшний день ты будешь вспоминать с ухмылкой.
Бормочешь на латыни "Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra..."?
Просишь помощи у того, чьи заповеди нарушил все и не раз?
Живи, солдат, помни:

Совесть — страх перед Богом.