Last. В последний раз

Подъём

Дважды тебе Судьба даровала шанс остаться в живых. 
Первый раз телом, когда половина ровесников сгорели от лихорадки весной. Были и старики, и младенцы, но почему то именно едва перешедших из младенчества на порог отрочества в тот год скосило больше всего.

А ты даже не слег и ни разу не чихнул. Таращился на причитающих соседей, прятался после от них же, когда к твоей, одновременно счастливой и испуганной, матери прибегали под окна и двери с угрозами и обвинениями чуть ли не в ведьмовстве. И тут ведь пронесло, не задело особо. 
За что? Почему ты?

Играть было летом не с кем, слонялся за взрослыми мужиками, прибился к однорукому спившемуся наемнику. Такому же неприкаянному как и ты сам. 
"Сопляк" закрепил он за тобой раз и навсегда кличку. Твоего имени будто и не знал.

Сопляком ты и был, когда шмыгая носом старательно повторял соленые фразочки из солдатского лексикона, сплевывал сквозь зубы и привыкал держать правую руку у левого бедра, словно поправляя перевязь, которой и быть у тебя еще не могло.

Размазывал слезы по грязной морде, пока ветеран не видел, отогнав тебя подальше за криворукость и медлительность.
А потом стискивал кулаки и зубы и на пустыре тренировался до темна. 
Раз ты один остался, так быть тебе солдатом. Не бондарем же и не фермером. 
Солдатом!

А покуда ты — Сопляк. И тебя не пугают увечье "наставника" и развалюха, что зовется его домом. 
Ты уже решил, что не таков и добудешь себе славы и богатства.
Судьба ж не зря пощадила и жить оставила? 
Не для прозябания же в глухой дыре!

И установка сложилась твердая и четкая: только не так, только не таким, только всё по-другому, по-умному.
Как? Пока не понятно. Но как не надо ты уже видел.

Сопляк стирал штаны ветерана и бегал в таверну за пойлом. Получал подзатыльники,  тычки и уроки как чистить оружие и управляться с оным.

У Сопляка грубела кожа и голос, прорастали жиденькие усишки и выпирал кадык, вытянулись руки и ноги и расправились плечи. 
А старый инвалид сжался и усох, будто отдал не только знания, но и свою жизненную силу новому злому волчонку. 
На прощание просипел, похлопав по твоей руке, привычно покоящейся у левого бедра.
— Будешь подыхать, так не обделайся. А выживешь, так не гадь ни под себя, ни под других.

Хорошее напутствие, что не раз спасало потом Сопляка, ставшего Солдатом.
В самые тяжелые моменты выбора не лицо давно позабытой матери вставало в памяти, а выпивоха старик. 
Солдат подбирал сопли и слезы и выживал. Жил. Зубами и железом выгрызал себе место под солнцем.

Однажды вот дрогнула рука. 
На бруствере скорчившись лежал пацан. Сопляк совсем. Даже не солдат, а чей-то слуга. Прижал руками рваные края раны и ждал смерти, тихо поскуливая.
Пнул ты его в кусты, флягу снял и поднес к иссохшим губам. 
— Не обделайся тут, дождись своих, сопляк, и потом не будь гаденышем, слышишь?

Ничего пацан не понял из твоей иноземной речи, но заткнулся и моргал, принимая помощь.
Свои не одобрили, мол, выживет, вырастет, встанет в строй, а ты получишь пулю от вражонка.

А и получишь. Что ж, ты же Солдат.
Только спас не ты мальца, а он тебя тогда. От озверения и потери чего-то живого, что осталось еще в твоей загрубевшей душе.
В бою встретиться не грех, а добивать безоружных и слабых ты после того случая перестал.

Дважды тебя спасали, когда ты думал, что спаситель сам.
Но Бог троицу любит, говорят. 
Будешь жить, Солдат, будешь ждать встречи.