Ласточка для чужого папы

Глава 1.

Филипп.

Ноябрь. Зеленоград. Суббота, 7:15.

Дети спят. Час тишины — святое.

Я в оранжерее. Поливаю суккуленты — эти хоть не дохнут от моего отсутствия заботы. Переставляю папоротники. Протираю лимонное дерево. Плодов нет, но оно старается.

Планшет с наброском участка под Клинском лежит на стеллаже. Я делаю вид, что мы не знакомы.

— Филипп Трофимович.

Гена появляется в дверях. Я подпрыгиваю и проливаю воду на пол.

— Гена, ты зачем так подкрадываешься? Крокодил, а не спецназ.

— Я был в спецназе, — спокойно напоминает он. — Двенадцать лет. Две чеченских. Привычка.

Я каждый раз забываю. Потому что смотреть на двухметровую тушу в синем свитере, с лысиной и улыбкой до ушей — и представлять её с автоматом... это когнитивный диссонанс размером с Урал.

— Там женщина, — мнётся Гена. — Новая няня. Говорит, вы её знаете.

— Гена, я никого не знаю. Я за год из дома почти не выходил. По работе — да, объекты, клиенты. А просто так, в люди — нет.

— По объявлению, — он поднимает бровь. — Я разместил. Две недели назад.

— Без меня?

— Вы сказали: «Делай что хочешь, только дай мне полить лимон».

— Лимон бессовестный. Плодов не даёт, место занимает.

— Именно так вы и сказали. — Гена вздыхает. — Она говорит, вы вместе учились на курсах по выживанию.

— И ты поверил?

— Не особо. — Пожимает плечами. — Но врала она уверенно. Я решил: пусть попробует.

— Где она?

— На кухне. Пьёт кофе.

— Из моей кружки?

Гена молчит. Это хуже любого ответа.

— Из Марьяниной, — говорит наконец. — Я предлагал другую. Сказала, эта удобная.

— Ты не сказал ей, чья она?

— А что я должен был сказать? — Гена смотрит ровно. — «Это кружка вашей покойной жены, Филипп Трофимович, до сих пор на неё смотреть не можете»?

— Могу.

— Не можете. — Он перебивает мягко. — Я вижу.

Молчу.

— Идите уже. — Гена кивает в сторону коридора. — Детей покараулю. Кофе стынет.

Он разворачивается и уходит бесшумно. Как призрак в синем свитере.

Двойняшки спят в соседней комнате. Глеб и Ксюша. Им по семь, они в первом классе. Ксюша — с характером, Глеб — с взрывным устройством вместо нервной системы. Марьяна, когда была жива, говорила: Глеб в меня, Ксюша — в неё.

Захожу на кухню и встаю как вкопанный.

Она сидит за моим столом. Кудрявая. Глаза голубые — таких в природе не бывает, наверное, линзы. Волосы в пучке, но выбились прядки — будто её только что обдуло ветром, а ей всё равно. Свитер горчичного цвета. В ноябре. Джинсы, кеды.

В руках — Марьянина кружка. С трещиной вдоль ободка.

Рядом на плите пыхтит медная кофеварка. Та, которую мы купили с Марьяной в поездке. Я засунул её в шкаф за гречкой год назад. Не потому, что лень мыть. Потому что смотреть не мог.

Она поднимает глаза. Не встаёт.

— Здравствуйте. — Улыбается. Быстро. Нагловато, но без хамства.

— Здравствуйте, — отвечаю из дверей. Скрещиваю руки на груди. — Кружку где взяли?

— Там. — Кивает на шкаф. — Гена сказал, можно любую.

— И вы выбрали эту.

— Она красивая. — Пожимает плечами. — С трещиной, но с характером. Я такие люблю.

— Вы знаете, чья она?

— Гена сказал, ваша. — Ставит кружку на стол. Аккуратно. — А что, не ваша?

Подхожу к шкафу. Достаю свою чашку — с синим ободком, целую. Ставлю перед ней.

— Из этой будете.

— А та?

— Та — моя.

Беру Марьянину кружку, смотрю на трещину, убираю обратно — на верхнюю полку.

Она молчит. Наблюдает. Потом встаёт, открывает шкаф, достаёт мою чашку, заваривает кофе заново. Не суетится.

Ставит передо мной.

Делаю глоток.

Лучший кофе за последний год.

— Вы кто? — спрашиваю.

— Анна Ветрова. Новая няня. — Садится обратно. — А вы, наверное, Филипп Трофимович. Тот самый, который разговаривает с лимоном.

— Лимон бессовестный. Плодов не даёт, раз в три месяца напоминает, что я никчёмный садовод.

— Мужчины такие, — замечает она. — Тоже место занимают и плодов не дают. Но вы хотя бы детей сделали. Уже достижение.

— Анна Ветрова, — говорю медленно. — У меня двое детей. Глебу и Ксюше по семь. Первый класс. Глеб устроит вам ядерный апокалипсис в первые полчаса. Ксюша будет делать вид, что вы ей не нужны, минимум неделю. Испытательный срок — три дня. Продержитесь — получите зарплату и моё вечное уважение. Нет — вылетите вон быстрее, чем я успею забыть, как вас зовут.

— А если дольше?

— Тогда я, может быть, перестану прятать эту кружку. — Киваю на шкаф. — Но это вряд ли.

— Гена сказал, детям нельзя шоколад. Гиперактивность.

— Гена много чего говорит. — Вздыхаю. — Шоколад можно. Но если Глеб разнесёт кухню — убираете сами.

— Договорились.

За спиной раздаётся топот.

— Кто здесь? — Глеб влетает первым. За ним Ксюша — с плюшевым драконом под мышкой.

— Ещё одна? — Глеб оглядывает Анну с ног до головы. — Прошлая ушла во вторник.

— Глеб, — одёргиваю я.

— А что? Я спросил.

— Значит, ты Глеб, — Анна смотрит на него, потом на Ксюшу. — А ты — Ксюша. С драконом. Папа рассказывал.

— Папа никому ничего не рассказывает, — бурчит Глеб, но уже без огня.

— Значит, вы особенные. — Она лезет в сумку. — Кто «Алёнку»?

Ксюша делает шаг вперёд. Дракончик болтается.

— С орешками?

— С орешками.

— Тогда остаётесь, — твёрдо заявляет Ксюша.

Глеб вздыхает как старик, которому надоели внуки. Но подходит первым. Через минуту они уже сидят за столом и ломают шоколадку. Глеб даже улыбается — краем рта, но я вижу.

Я всё ещё в дверях.

— Филипп Трофимович, — Анна поднимает глаза. — Кофе ещё будете?

— …Да.

Она наливает. Не спрашивая, сколько сахара.

Попадает в точку.

Мы сидим на кухне. Субботнее утро. Ксюша показывает дракона. Глеб рассказывает, что в школе опять били зеркало — потому что он отражался неправильно.

Смотрю на всё это и думаю: она не уйдёт.