Ласточка драконьего предела

Пролог

Жить!
Больше всего на свете Элинор хотела жить! Быть хозяйкой своей судьбы… Словно малая быстрая птица…
«Она никогда не была свободна» — эта мысль, что прозвучала чужим голосом в голове юной девы, тянула её в бездну уныния и отчаяния.
В расцвете девичьих лет быть принесённой в жертву туманному дракону…
Неужели это и есть то самое предназначение?
Элинор старалась не рассуждать, даже в мыслях, почему мужчины их края, что должны защищать женщин, а тем более таких юных и чистых, уже привязывают тонкие девичьи запястья и щиколотки… Почему эти воины, бравые мужи, так уверенно после толкнули от берега ритуальные лодки с плачущими девами, наряженными, словно невесты?
Элинор знала: дракон нужен воинам, как несокрушимая сила против врага…
Но всё же девичьи чувства горели, рыдали и хотели защиты:
«Почему мужья отдают своих дочерей в жертву чудовищу? Почему не заступятся, не убьют дракона, пусть и полягут сами, но не посрамят честь? Почему не утешат жен, что громко рыдают, но поют ритуальную песню, зазывая дракона полакомиться их детьми?»
Но об Элинор никто не плакал…
Одиннадцатая дочь в семье князя. Нежеланная. Родившаяся вместо долгожданного наследника. Ненужная с самого момента появления на свет и принесшая разочарование. Брошенная своим отцом в день рождения, который даже не взглянул на дочь. А после её бросила мать, даже не приложив к груди.
Ей дали имя Элинор — что означало «неугодная, нежеланная». Так назвала её бывшая служанка её матери.
«Забери её и унеси с моих глаз… Мне не нужна ещё одна дочь, а наследник! С каждой новой дочерью мой супруг всё больше ненавидит меня…» — те слова, что услышала Элинор прежде своего имени.
Эти горькие слова отдавались эхом с её младенчества, заставляя понять, что только она сама может позаботиться о себе.
Сквозь взросление предательство родителей и эти жестокие слова матери гудели, как горн в её голове… как и сейчас, когда Элинор смотрела в мрачное, покрытое подгорелыми тучами небо. Скованная, распятая, ожидающая своей участи. Среди таких же несчастных дев, но рыдающих так громко от ужаса и страха.
Элинор не плакала. Она лишь пыталась сохранить рассудок. Пережить жертвоприношение. Возможно, дракон заберёт другую деву, а она, после, покинет эту злую деревню и станет странницей, уйдёт в лес… подальше от жестоких и безвольных людей.
Ритуальная песня затихла… Так было нужно… Женщины, что отдавали своих дочерей, замолкли, закрыв глаза. А мужчины стояли на берегу озера, потупив голову, униженно и стыдливо.
На чёрном озере могла быть звенящая тишина, если бы не рыдание дев, голос которых уже охрип. Должно быть, кто-то из них уже потерял рассудок, спасаясь в беспамятстве.
Было холодно… Очень… В центре озера всегда холодно ранней весной.
Дыхание… Элинор чувствовала только своё дыхание, пытаясь повернуть голову вбок, чтобы хоть немного вдохнуть из-за неудобной позы, но и наметить путь отступления с ледяного чёрного озера. Она пыталась оторвать путы с рук, освободить щиколотки от верёвок, что так сильно приковывали её тело к деревянной лодке, украшенной красными горькими ягодами калины. Но всё было бесполезно. Мужи славно постарались, приковывая Элинор как самую тихую, но жизнелюбивую. Они давно считали в её глазах понимание своей сути. Они, сами не зная почему, не любили Элинор. Стоило только взглянуть этой деве в глаза, как предстояли вдруг мелкими и слабыми.
Девичьи запястья стерлись до крови, а её собственное дыхание обжигало, отравляло и выходило паром перед глазами, застилая пепельное небо…
Время…
Оно было предательски растянуто… было тягучим, мучительным, вязким, поглощающим…
Элинор не хотела мириться со своей судьбой, что уготовили ей родители и приёмная мать, которая с лёгкостью предложила её в жертву, сохранив жизни родным дочерям. Но Элинор не осуждала приёмную мать… Она с детства понимала, что может быть отданной туманному дракону, который прилетает в проклятую деревню каждые двадцать лет. Новый ритуал как раз выпал на её восемнадцатилетие…
«Не увидишь моего страха… Не сломишь воли…» — часто, в попытках сохранить рассудок, произносила Элинор. Искусав губы до крови, не чувствуя ног от холода.

Но потом... застыла, вслушиваясь в звенящую тишину, которая охватила все пространство: «Преддверие неизбежного… Вот значит, какое ты…»

Не было ни ветра, ни звуков — только её дыхание, которое вдруг стало слишком громким, оглушающим. И тогда, из этой безмолвной тьмы, раздался едва слышный шелест крыльев.

Он нарастал, наполняя пространство… Уже послышалось тяжёлое дыхание зверя, готового к атаке. В миг небо потемнело, словно ночь настигла их с самого сердца мира. Тучи, будто живые, начали расползаться, открывая путь неведомому существу.

Явился дракон.

Величественный, грозный, подавляющий.

Его глаза, чёрные и пустые, не обратились к остальным девам. Они были устремлены прямо на Элинор. Она чувствовала, как его осознанный взгляд пронизывает её насквозь, не давая ни малейшего шанса на укрытие, не позволяя отвернуться. В глазах дракона не было страха, не было желания. Он смотрел, как если бы уже знал, что именно она станет его добычей.

Зловещие кожистые, с многочисленными шрамами, крылья дракона рассекали воздух, создавая ураганный поток. Его когти были словно железные ножи, на огромных лапах с черной чешуей, теперь они оказались слишком близко к хрупкой Элинор и грубо стиснули ее тело, отрывая от лодки. Она не успела понять, что произошло — мир вокруг стал неясным и ускользал, когда она поднялась в небеса, словно лишённая веса. Всё, что было раньше — земля, люди, деревня — исчезло, поглощённое бездной, которую дракон сам с собою принес.

Элинор каждой стрункой души ощутила его силу — её тело оказалось в огромных когтях, как птичка в лапах хищника.

«Так вот, что чувствуют малые птицы, что попали в лапы огромного хищника…Я теперь понимаю вас... я чувствую всех вас...я скорблю с вами...»

Крылья дракона мощно взмахнули, и дракон с юной девой скрылись в темных облаках. В воздухе не было ни звуков, ни движения — только глухая, всепоглощающе темная тишина. Элинор чувствовала, как с каждым его движением она всё больше отдаляется от всего, что когда-то знала.