Лавка, что выбирает сама

Глава 6 Постоянный гость

С тех пор как Элира ощутила первую благодарность, Лавка словно вздохнула полной грудью. Воздух в ней, всегда насыщенный ароматами старины, стал чище и прозрачнее, пыль на полках перестала казаться траурным саваном, а свет из витрины стал более мягким, медовым, ласковым. Сама Элира почувствовала, как внутри нее, на месте выжженной пустоши, зажигается крошечный, но устойчивый огонек. Она все так же была пленницей, но теперь ее тюрьма обрела смысл, превратившись из камеры в странный, волшебный сад, где она была не сторожем, а садовником, помогающим редким цветам распуститься.

И именно в эти дни, когда ее собственная жизнь обретала новые, пусть и причудливые, очертания, в ней появился Михаил Петрович.

Он пришел впервые через два дня после ухода Артема. Дверь открылась без привычного протестующего скрипа, плавно и почти бесшумно, словно Лавка его ждала и не хотела спугнуть. На пороге стоял высокий, немного сутулый мужчина лет семидесяти, в аккуратно поношенном, но безупречно чистом пальто и с добротной, отполированной временем тростью из темного дерева. Его лицо было изрезано морщинами, но не грубыми бороздами усталости, а какими-то мягкими, лучистыми складками, как бывает у людей, кто часто и подолгу улыбается. Сейчас, однако, его глаза, цвета выцветшей бирюзы, были немного грустными и отрешенными.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, вежливо прикрыв за собой дверь так, что уличный шум не успел ворваться внутрь. — Я тут мимо проходил. Можно просто постоять? Посидеть?

Элира, застигнутая врасплох, лишь кивнула, сжимая в руках тряпку для пыли. Она ожидала очередного искателя диковин или статусных подарков, но в этом человеке не было ни капли потребительства, лишь тихая, почти благоговейная почтительность.

Михаил Петрович не стал бродить по стеллажам, шаря глазами. Он, словно старый знакомый, медленно подошел к большому кожаному креслу, стоявшему в углу у камина, аккуратно смахнул с его подлокотника невидимую пылинку и опустился в него с тихим, довольным вздохом, будто вернулся домой после долгой дороги. Он положил трость рядом, уперев ее о ножку кресла, и просто сидел, сложив руки на коленях, его взгляд был устремлен в потухший, черный очаг. Он дышал ровно и глубоко, словно пришел в спа-салон души, а не в лавку странных вещей.

Просидев так минут десять в совершенном молчании, он поднялся с тем же спокойным достоинством.

— Спасибо. До свидания, — сказал он Элире, и в его словах не было пустой вежливости, а лишь искренняя благодарность за предоставленное убежище. И вышел.

Она осталась в легком недоумении. Но на душе было непривычно спокойно и хорошо. Он не требовал ничего, и Лавка, обычно настораживавшаяся при посетителях, на этот раз лишь мягко покачивала пылинками в солнечных лучах, будто довольно улыбаясь.

На следующий день он пришел снова. Ровно в то же время. И снова занял свое кресло. На этот раз он заметил Элиру, которая осторожно, с замиранием сердца, переставляла несколько хрупких фарфоровых статуэток.

— Осторожнее с этой пастушкой, — сказал он вдруг, не повышая голоса. Его голос был глуховатым, но мелодичным, с легкой хрипотцой, будто прошедшим сквозь дым и время. — У нее трещина на основании, с левой стороны. Лучше ее не двигать лишний раз, может пойти дальше.

Элира удивилась, чуть не выронив фигурку. Откуда он знает? Она и сама заметила тончайшую паутинку трещины лишь вблизи, при ярком свете.

— Вы... вы были здесь раньше? — спросила она, не в силах сдержать любопытство.

— О, да, — он повернул к ней голову и улыбнулся, и его лицо преобразилось, стало невероятно добрым и живым. — Временами. При прежнем хозяине. Федор Семенович. Он исчез, а я все хожу. Привычка, знаете ли. Как в клуб по интересам.

Слова «при прежнем хозяине» и «исчез» отозвались в Элире легким холодком, пробежавшим по спине. Значит, он знал того, кто был здесь до нее. Значит, он понимал, что здесь происходит, понимал природу этого места. Он был живой связью с ее таинственным предшественником.

— Я.… я теперь здесь, — неуверенно сказала она, чувствуя себя новичком, застуканным на месте преступления.

— Вижу, — кивнул Михаил Петрович, и в его взгляде не было ни осуждения, ни любопытства, лишь спокойное принятие. — И, кажется, дела идут неплохо. Воздух стал чище. Он был тяжелым последние месяцы перед вашим приходом, застоявшимся. А теперь снова дышится легко.

После этого их общение стало регулярным, почти ритуальным. Михаил Петрович приходил почти каждый день, всегда после обеда, принося с собой запахи внешнего мира — то свежего хлеба из булочной за углом, то осеннего дождя, вымывающего асфальт, то просто знакомой городской пыли. И эти запахи стали для Элиры единственным календарем, единственной нитью, связывающей ее с планетой, которая продолжала неумолимо вращаться за мутным стеклом витрины.

Их разговоры начинались всегда с малого, с погоды, как это бывает у старых, давно знакомых людей.

— Сегодня ветер с востока, — мог сказать Михаил Петрович, усаживаясь в кресло и устраивая трость поудобнее. — К вечеру дождь зарядит, долгий и нудный. У вас тут, наверное, не слышно, а на площади листья с платанов уже желтеют по краям. Осень, деточка, наступила настоящая осень.

И Элира, слушая его, закрывала глаза и представляла себе эту площадь, шершавые стволы платанов, ковер из желтых звездчатых листьев под ногами. Это был целый мир, живой и пульсирующий, к которому она могла прикоснуться лишь через его неторопливые, точные слова.

Потом он начал рассказывать о книгах. Оказалось, он был филологом на пенсии, много лет проработавшим в университете, и его знания были бездонны.

— Вот эта, — он как-то кивнул на толстый том в потертом кожаном переплете, — это неудачный перевод Гейне. Прежний хозяин, Федор Семенович, любил ее за обложку — смотрите, какое тиснение, — а я всегда ему говорил — содержание, мол, важнее. А вон та, с синим корешком, в третьем ряду слева — это редкое издание сказок, там в конце страницы с гравюрами, которые в свете лампы кажутся объемными. Найдите, посмотрите, когда будет время.