Лавка, что выбирает сама

Глава 7 История нерожденной песни

В Лавке стояла та особая, звенящая тишина, что бывает лишь в зале перед началом концерта, в момент между вдохом и выдохом дирижера. Элира, уже привыкшая к странным ритмам этого места, перетирала пыль с полки старых научных инструментов — астролябий и секстантов, чьи позолоченные стрелки замерли, указывая на забытые звезды. В этот миг дверь открылась, впуская не просто нового посетителя, а целый вихрь смятенной, отчаянной энергии.

Девушка, впорхнувшая внутрь, была похожа на раненую птицу, нашедшую случайное убежище. Невысокая, до болезненности худая, с взъерошенными темными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, словно искры от костра. Ее глаза, огромные и карие, с темными кругами усталости под ними, лихорадочно бегали по стеллажам, выискивая нечто неведомое даже ей самой. Одной рукой она сжимала ремешок потрепанной кожиной сумки через плечо, набитой до отказа свертками нот и испещренными пометками бумагами, а пальцы другой беспрестанно теребили и комкали край своего просторного, поношенного джемпера.

Она была живым воплощением творческого тупика, темного ночного часа души. Элира узнала это состояние до мурашек — та же самая парализующая беспомощность когда-то сковала и ее, когда она часами сидела перед ослепительно белым экраном, не в силах заставить свои пальцы вывести хоть одну осмысленную линию. Но здесь, в этой девушке, кризис достиг какой-то критической, почти физической массы.

— Здравствуйте, — голос ее был хриплым, сорванным, словно от долгого беззвучного крика. — Я.… я не знаю, что мне нужно. Мне кажется, я вообще ничего уже не знаю. Ни в музыке, ни в жизни.

Элира молча кивнула, откладывая тряпку, и всем своим существом выразила готовность слушать. Она усвоила первый и главный урок: не нужно ничего навязывать. Нужно просто быть рядом.

— Меня зовут Лика, — продолжила девушка, словно выдавливая слова из пересохшего горла. — Я пишу музыку. Вернее... я писала. А теперь не могу. Уже три месяца в голове — полная, оглушительная тишина. Не просто пустота, а вакуум, который засасывает все мысли, все чувства. Абсолютная тишина. Как будто кто-то выключил главный рубильник в моей душе, и я не могу найти его в темноте. Я перебираю все, что угодно — старые пластинки, стихи, гуляю по городу до изнеможения... ничего не помогает. Ни одна струна не звучит.

Она беспомощно обвела взглядом полки, и в ее глазах стоял такой немой ужас, что Элире стало холодно.

— Мне сказали... я слышала от одного музыканта, что тут бывают... необычные вещи. Что здесь можно найти то, чего больше нигде нет. Может, есть что-то, что может... вернуть звук? Вернуть мне слух к самой себе?

Элира мягко улыбнулась. «Вернуть звук». Это было гениально и точно. Это был не запрос на предмет, а крик о помощи души, отчаявшейся услышать собственную мелодию.

— Осмотритесь, Лика, — тихо сказала она, жестом приглашая ее вглубь зала. — Не ищите глазами. Ищите... слухом души. Иногда то, что нам нужно, находит нас само, когда мы перестаем метаться.

Лика кивнула с тенью сомнения в глазах и начала медленно, неуверенно бродить между стеллажами. Ее тонкие пальцы нервно барабанили по бедру, отбивая какую-то неслышную, разорванную, лишенную ритма дробь. Она проходила мимо роскошных флейт в бархатных футлярах и скрипок с грифом, отполированным прикосновениями гениев, но ни одна из них не издала ни единого вибрационного импульса. Казалось, ее немая, отчаянная паника была слишком громкой, создавала слишком много внутреннего шума, чтобы услышать тихий, робкий зов чего-то настоящего.

И тогда, почти бессознательно, ее шаги привели ее в самый дальний, затененный угол Лавки, где на низкой, трехногой табуретке стояла старая, забытая всеми шарманка. Она была неказистой, почти уродливой. Краска на ее деревянном корпусе облупилась, обнажив сероватую древесину, а на бумажном перфорированном барабане зияла длинная, сухая трещина, похожая на шрам. Казалось, последнее, что она могла издать, — это предсмертный, сиплый хрип, последний вздох умершего механизма.

Лика остановилась перед ней, как вкопанная. Она не потянулась к ручке сразу, а просто смотрела, затаив дыхание, словно узнавая в этом потрепанном ящике что-то давно и безнадежно забытое, часть собственной души.

— Можно? — выдохнула она, обернувшись к Элире, и в ее голосе впервые прозвучала не паника, а надежда.

Та лишь молча кивнула, чувствуя, как по ее собственной коже бегут мурашки.

Девушка осторожно, почти с благоговением, словно прикасаясь к святыне, взялась за холодную, шершавую железную ручку и медленно, с тихим скрипом, провернула ее. Механизм внутри сперва протестующе скрипнул, закашлялся застывшим маслом и пылью, и наконец, с глухим щелчком, подал признаки жизни.

И полилась музыка. Но это была не та пронзительная, уличная, тоскливая мелодия, которую обычно играют шарманки. Это была нежная, светлая и одновременно щемяще-печальная фортепьянная прелюдия. Мелодия, которая словно состояла из солнечных зайчиков, танцующих на поверхности старого пруда; из воспоминаний о первом снеге, хрустящем под ногами; из горьковатой сладости спелой рябины и тихого шепота обещаний, данных на рассвете и не сдержанных к закату. Она была чистой, незамутненной нотой самой тоски по прекрасному.

Лика застыла с широко раскрытыми глазами, в которых отражались пляшущие тени. Ее пальцы разжались, и ручка шарманки, прокрутившись еще на пол-оборота с тихим шипением, замерла. Музыка, прозвучав всего несколько тактов, стихла, оставив в воздухе дрожащий, невысказанный вопрос.

— Это невозможно... — прошептала она, и в ее голосе не было ничего, кроме благоговейного, почти мистического ужаса. — Это... это моя мелодия. Та самая. Та, что я слышала во сне ровно год назад. Я просыпалась в холодном поту и пыталась ее записать, хваталась за диктофон, за карандаш... но она ускользала, как сон, как туман на рассвете. Я думала, я ее выдумала, что такой чистоты и простоты не может быть в реальности... что я сошла с ума...