Лавка на Тихой улице

Глава 11. Игра в тени

Тишина, установившаяся в доме после их возвращения из каменоломни, была густой и тягучей, как застывший мед. Она не была мирной; она была звенящей, насыщенной отзвуками только что отгремевшей битвы и тяжким предчувствием грядущих. Воздух в комнате казался спертым, отдавая легким привкусом озона и гари от сожженной травяной смеси, который они принесли на своей одежде.

Эзра, все еще не выпускавший из рук «Щит Безмолвия», сидел на полу, прислонившись спиной к печке, и тихо, прерывисто дышал. Его руки слегка тряслись, а в глазах стоял отрешенный шок человека, впервые столкнувшегося с чем-то поистине нечеловеческим. Он не просто видел тень — он чувствовал ее сущность, леденящий холод небытия, который пытался просочиться даже сквозь защиту артефакта.

Кора лежала на скамье, укрытая шерстяным пледом. Ее лицо было пепельно-бледным, под глазами залегли темные, почти синие тени. Она не спала, а просто лежала с закрытыми глазами, ее грудь едва заметно вздымалась. Светящийся знак на ее руке теперь не горел ровным светом, а мерцал, словно затравленно, и его золотисто-зеленый цвет временами прорезали багровые прожилки, словно вспоминающие о недавнем насилии над ее природой. Внутри нее все еще бушевали отголоски той искаженной энергии, которую она пропустила через себя. Это было похоже на тяжелое отравление, но не физическое, а душевное.

Марта, с виду собранная и деятельная, на самом деле едва держалась на ногах. Ее собственная сила, ее дар травницы, противился той темной алхимии, которую им пришлось применить. Она чувствовала себя так, будто осквернила собственный алтарь. Но отступать было нельзя. Она растопила в печи густой, почти черный еловый мед, смешала его с отваром корня солодки и щепоткой растертого в пыль перламутрового ракушечника — средство для стабилизации ауры и заземления. Она заставила выпить этот терпкий, смолистый напиток и Кору, и Эзру, а затем принялась за себя.

Пока они приходили в себя, Василий и Искринка несли свою службу. Кот, взобравшись на свой стул-трон, сидел неподвижно, лишь его хвост изредка вздрагивал, а уши поводились, улавливая малейшие звуки снаружи. Его взгляд был прикован к окну, и в его зеленых глазах читалась не кошачья отстраненность, а сосредоточенная бдительность часового, охраняющего рубежи своей крепости. Искринка, напротив, не мог усидеть на месте. Он бесшумно сновал по комнате, обнюхивая щели в полу и стенах, словно проверяя, не просочилась ли за ними какая-то частица той тьмы. Временами он подбегал к Коре, тыкался холодным влажным носом в ее руку и тихо скулил, получая в ответ слабое движение пальцев.

Прошло несколько часов, прежде чем кто-то решился заговорить.
«Это было...не человек, — проговорил Эзра, наконец подняв голову. Его голос был хриплым. — У него не было... ничего. Ни мыслей, ни чувств. Только голод. Холодный, пустой голод».

Кора медленно открыла глаза. В их глубине, под слоем усталости и боли, плавала та же леденящая душу уверенность.
«Оно питалось болью,— прошептала она. — Не просто энергией. А именно болью, которую я ему посылала. Оно... упивалось ею. Это был пожиратель. Созданный искусственно. Я чувствовала в нем... отпечаток чужой, железной воли. Он был инструментом. Очень острым и очень опасным».

Марта, закончив убирать со стола остатки их импровизированного ритуала, подошла к ним. В ее руках был тот самый металлический диск, поднятый с земли в каменоломне.
«Они не стали рисковать своим агентом,— сказала она, кладя диск на стол. Он был небольшим, размером с монету, но невероятно тяжелым для своих размеров. Металл был темным, матовым, и на ощупь он был холоднее льда. Выгравированная на нем руна представляла собой три сходящихся в одной точке клина, напоминавших одновременно и стрелы, и когти. — Они выслали расходный материал. Чтобы прощупать нашу оборону, оценить нашу силу и природу дара Кооры. И... чтобы собрать образец».

«Образец?» — переспросил Эзра.

«Той искаженной энергии, что ты испускала, Кора, — мрачно пояснила Марта. — Они теперь имеют ее «вкус». Ее отпечаток. Они могут изучать ее, искать противодействие... или способ усилить ее и обратить против нас».

От этой мысли в комнате снова стало холодно. Их контрвыпад, их попытка нанести упреждающий удар, обернулась тем, что они сами вручили врагу ценную информацию о себе.

Именно в этот момент Василий, до сих пор неподвижный, вдруг резко повернул голову к двери и издал низкое, предупреждающее ворчание. Искринка мгновенно замер, насторожив уши. Все затаили дыхание.

Но никакого стука в дверь не последовало. Вместо этого на подоконнике кухни, снаружи, появилась серая сова. Это была не лесная сова — она была крупнее, ее оперение имело странный, почти металлический отлив, а большие круглые глаза светились не золотом, а холодным, лунно-серебристым светом. В ее клюве был небольшой, аккуратный сверток, перевязанный темно-серой лентой.

Сова неподвижно просидела несколько секунд, глядя на них через стекло своим пронзительным взглядом, а затем бросила сверток на подоконник, развернулась и бесшумно исчезла в ночи.

Эзра, не раздумывая, бросился к двери, но Марта остановила его жестом.
«Подожди.Нельзя быть уверенным, что это не ловушка».

Она осторожно, с помощью длинной кочерги, приоткрыла форточку и зацепила сверток. Он был легким и мягким на ощупь. Принеся его к столу, она долго изучала, не решаясь развязать ленту. Никаких следов магии, кроме легкого, чуждого аромата полыни и старого пергамента, она не ощущала.

Наконец, она развязала узел. Внутри, на мягкой стеганой ткани, лежала книга. Небольшая, в потертом кожаном переплете, без каких-либо опознавательных знаков на обложке. Бумага была плотной, желтоватой, а чернила на первой странице выцвели до цвета сепии. Но почерк был знаком Марте до слез. Это был аккуратный, с тонкими росчерками, почерк ее наставницы, Аглаи.

Она прочла вслух надпись на первой странице, и ее голос дрогнул: «Наблюдения за феноменом «Разрывателя» и попытки противостояния. Аглая».