Лавка на Тихой улице

Глава 17. Возвращение

Обратный путь занял несколько дней. Они не торопились, давая Эзре время на восстановление. Дед Захар знал скрытые тропы, по которым было легче идти, и находил укромные уголки для ночлега под свисающими скалами или в дуплах древних, еще не тронутых скверной деревьев. Лес вокруг них медленно, но верно оживал. Воздух терял свою едкую, искаженную резкость, наполняясь знакомыми запахами влажной земли, прелой листвы и цветущих трав. Птицы, сначала робко, а затем все смелее, пробовали свои голоса. Ветра теперь не выли, а тихо шелестели листьями, словно пересказывая друг другу историю своего освобождения.

Эзра, хоть и передвигался с помощью посоха, который ему смастерил дед Захар, с каждым днем креп. Марта готовила ему укрепляющие отвары, а Кора, чей дар теперь был не источником боли, а инструментом тонкой настройки, помогала его телу заживать, направляя потоки мягкой, целительной энергии к поврежденным тканям. Знак на ее руке больше не пылал и не мерцал тревожно. Он светился ровным, теплым, золотистым светом, похожим на отражение далекого и доброго солнца.

Марта часто отставала от всех, останавливаясь то у одного, то у другого растения. Она касалась их, закрывала глаза и слушала. И слышала — тихий, едва уловимый гул жизни, который снова тек по своим руслам, смывая остатки скверны. Она собирала образцы трав, кореньев, кусочки коры — все они несли в себе отпечаток пережитого, но теперь в них чувствовалась не боль, а усталая, но несломленная радость возвращения к себе.

Дед Захар шел впереди, и его обычно хмурое лицо иногда озарялось чем-то вроде улыбки, когда он видел, как белка несет орешек в дупло или как на проталине распускается первый синий подснежник.
«Вот оно,— бормотал он тогда. — Гнется, но не ломается. Как и должно быть».

Они почти не говорили о недавней битве. Слова были не нужны. Пережитое объединило их крепче любых клятв. Они были похожи на солдат, вернувшихся с войны, где каждый на своем шкуре познал и ужас, и ценность жизни.

---

Когда они наконец вышли на опушку, откуда уже был виден дом с синими ставнями, их встретило неожиданное зрелище. Весь городок, казалось, собрался на лужайке перед домом. Люди стояли молча, с серьезными, но не враждебными лицами. Среди них были и те, кого они считали просто соседями, и те, кто раньше с недоверием поглядывал на «странную травницу Марту».

Когда четверка путников появилась из чащи, над толпой пронесся сдержанный гул. Все взгляды устремились на них — на уставшую, но гордую Марту, на бледную, но светящуюся изнутри Кору, на опирающегося на посох Эзру и на сурового деда Захара.

Первым шагнул вперед мэр, почтенный старик с седой бородой.
«Марта...Захар... — начал он, и его голос дрожал. — В городе... в городе творилось неладное. Люди видели кошмары. Воды в колодцах горчили. Дети плакали без причины. А потом... потом все разом прекратилось. И приснилось многим из нас... будто старый лес вздохнул полной грудью. И мы... мы почувствовали, что это как-то связано с вами».

Он замолчал, с трудом подбирая слова. Из толпы вышла фермерша Агата, та самая, что всегда ворчала на Мартиных котов, крадущих у нее сметану.
«У меня...у меня яблоня старая, которую мы уже спиливать собрались... она зацвела. Вне сезона. И молоко... молоко у коров стало сладким, как в мои молодые годы».

Подобные рассказы посыпались со всех сторон. Кто-то нашел родник, бивший у себя в огороде. У кого-то перестала болеть старая рана. Кто-то просто проснулся утром с чувством легкости, которого не знал годами.

Лукас Вейл и его «Общество «Гея» были забыты в одночасье. Память о нем стерлась, как странный и неприятный сон. Оставшиеся в живых его слуги, те, кого удалось выходить, ничего внятного рассказать не могли — лишь бормотали о «голосе» и «тьме», которая ушла.

Марта посмотрела на этих людей — простых, испуганных, благодарных. Она поняла, что они боролись не только за лес. Они боролись и за них. За их право на простые радости — на вкусную еду, на здоровых детей, на спокойный сон.

«Лес выздоравливает, — громко сказала она, и ее голос прозвучал удивительно четко в наступившей тишине. — И он помнит. Помнит тех, кто в нем живет. Просто... будьте к нему добрее. И он ответит вам тем же».

Она не стала говорить о битвах, о «Разрывателе», о магии. Это было их тайной. Тайной Хранителей.

Толпа медленно стала расходиться, люди подходили, чтобы молча поклониться или протянуть какой-нибудь скромный дар — краюху хлеба, горшок меда, связку лука. Они чувствовали, что произошло что-то важное, что-то, что лежит за гранью их понимания, и их благодарность была тем более искренней.

Когда площадь опустела, они наконец вошли в дом.

---

Дом с синими ставнями встретил их как живого. Воздух внутри был чистым и свежим, пахло травами, воском и... пирогом. На столе действительно стоял пирог, еще теплый, а рядом — кувшин парного молока.

Василий восседал на своем стуле, вылизывая лапу с видом полного удовлетворения. На его морде читалось: «Ну наконец-то. А я тут за вас всех волновался». Искринка, услышав их, с визгом вылетел из-под стола и начал бешено носиться вокруг, тыкаясь мордочкой в ноги, прыгая на Эзру и пытаясь лизнуть Коору в лицо.

Все было на своих местах. Но все было иным.

Марта почувствовала это первой. Стены дома, всегда бывшие просто стенами, теперь отдавали едва уловимым, теплым гудением. Полки с травами будто светились изнутри здоровым, ровным светом. Сам дом стал не просто убежищем. Он стал продолжением леса, его сердцевиной, самым безопасным его местом.

Кора, войдя внутрь, вздохнула с таким облегчением, будто сбросила с плеч невидимую тяжесть. Ее знак на руке вспыхнул ярче, и по дому пробежала легкая, золотистая рябь. Она подошла к своему старому креслу в углу, тронула его спинку и улыбнулась.
«Он...рад нам».

Эзра, добравшись до своей походной кровати, рухнул на нее с тихим стоном, но на его лице тоже была улыбка.
«Домой...— прошептал он. — Мы дома».