Лавка проклятых вещей для попаданки

Это кто сейчас говорил?..

Назвать этот день удачным было бы сродни утверждению, что мой несостоявшийся супруг, герцог Каэль, — душа компании и любимец детей.

Ближе к вечеру, когда солнце медленно сползало по небу, окрашивая окна тёплым янтарем, я всё же вернула себе свою комнату. Лирейн, не издав ни звука, но испепеляя воздух взглядом, покинула её, будто вытесненная заклинанием. Видимо, решила, что продолжать истерику ей не на руку. Вдруг решу остаться?

Комната, хоть и была теперь моей, всё ещё хранила отпечатки прежней хозяйки: щедро расставленные флаконы с духами, аромат которых был слишком сладким и приторным; занавески, настолько изящные, что казались неспособными защищать даже от вечернего света, не говоря уже о чужих взглядах.

К счастью, в интерьере не нашлось ни одного унылого гобелена с рыцарем, героически держащим копьё и скуку в равных долях. Вид из окна выходил на сад — и это было единственным бесспорным достоинством помещения.

Порывшись в шкафах и сундуках, я быстро осознала две вещи: во-первых, здешняя мода будто создана для наказания, а не для жизни; во-вторых, ни одного чемодана, сумки, мешка или хоть сколько-нибудь приличного саквояжа не наблюдалось.

Пришлось импровизировать. Огромная простыня с цветочными узорами превратилась в котомку, достойную персонажа бродячей ярмарки.

– И как только можно жить в мире, где каждое платье — это добровольная пытка? – пробормотала я, извлекая из груды тканей наряд, в котором даже вдох вызывал тревогу за рёбра.

Я собирала вещи не по принципу «подходит ли к глазам», а исходя из более насущного: «не задушит ли меня это при первом шаге».

В котомку перекочевали два удобных платья (без бантиков и кружев), изношенные ботинки, видавший «многое» плащ, немного белья и несколько украшений, которые, как я надеялась, можно будет обменять на еду или крышу над головой.

Отец ограничился словами, герцог — отсутствием, а мне категорически не улыбалось закончить свою новую жизнь в качестве голодной бродяжки.

Когда я, притягивая за собой свернутую в узел простыню, вышла из комнаты, особняк будто вздохнул от ужаса. Один слуга выронил веник, словно встретил призрака, которого сам же и вызывал. Девушка с подносом замерла, превратившись в воплощение ступора. А мальчишка в углу, поймав мой взгляд, поспешно перекрестился и метнулся за колонну, словно за ней был портал в мир без воскресших невест.

Ну что опять началось-то? Неужто они прибегают сюда только для того, чтобы изобразить первобытный ужас? Как тараканы при включенном свете, ей богу…

– Да-да, всем доброго вечера от воскресшей меня, – бросила я, не притормаживая шага. – Чего ж вы родственников не привели? Сегодня акция дня: могу провести экскурсия в преисподнюю совершенно бесплатно. Кто со мной?

Желающих не нашлось.

Прочем, как и тех, кто бы добровольно вознамерился меня проводить.

Лирейн, что и следовало ожидать, тоже предпочла театральное равнодушие. Я заметила, как её силуэт мелькнул за окном на верхнем этаже. Мы встретились взглядами лишь на мгновение: я — с насмешкой, она — с отвращением. В следующую секунду занавес дёрнулся, и окно оглушительно захлопнулось.

Карету подала та самая горничная, которая вчера первой чуть не стала жертвой сердечного приступа при виде меня. Сейчас она держалась за свой передник, как за меч в бою, — с белыми костяшками и молчаливой мольбой, чтобы всё это скорее закончилось.

Транспортное средство оказалось соответствующим случаю: не извозчичья роскошь, а ветхий экипаж, будто вытащенный из хранилища ненужного имущества, которое стыдно сжечь, но и показывать приличным людям опасно.

Колёса поскрипывали, как старческий сустав на перемену погоды, а сбоку кто-то мелом начертал когда-то герб — теперь еле различимый.

Отец не вышел. Впрочем, чего я ожидала? Его интерес к дочерям был всегда условным, как обещания на семейных ужинах. Наверняка он в своём кабинете, согбенный над бумагами, с пером в пальцах и чаем, давно ставшим холодным. Дел у него — вагон и маленькая повозка. Я туда не вхожу.

Не устраивая драматических прощаний, не склоняясь к театральным жестам, я взобралась внутрь и, устроившись поудобнее на засаленном сидении, пробормотала:

– Прощай, обитель высоких потолков и низких душ. Ноги моей больше здесь не будет.

Карета, нехотя скрипнув, тронулась. Сперва медленно, лениво переваливаясь с боку на бок, будто бы обдумывая каждый метр пути. За воротами она вдруг ускорилась, словно кучер боялся, что я передумаю и решу выпрыгнуть прямо на ходу.

Несколько поворотов — и стало ясно: путь наш ведёт вовсе не в сторону городской местности. Мы ехали не по главной дороге с ее ровными мостовыми, а по узкой, разбитой тропе, где кочки прятались в густеющих сумерках, а колёса прыгали по ним, будто в панике.

Кучер, насупившись и втянув шею в плечи, сидел на козлах, будто собирался с ними слиться, стать частью повозки и в таком виде кануть в небытие. Его губы, беспрестанно шевелящиеся, извергали ругательства с мрачным усердием деревенского колдуна, пробуждающего древние силы — только без всякой поэзии. Иногда он переходил на невнятное бурчание, словно спорил с самой судьбой, которая подсунула ему столь сомнительный рейс.

В темных полях, за перелесками и кана́вами, перекликались собаки. Их вой напоминал пение хриплого хора, распевающего загробные гимны в честь последней пассажирки.

Однажды карета угодила колесом в яму — или, быть может, в чей-то забытый могильный след, — и подскочила так, что я едва не приложилась головой о потолок. Подобное недоразумение, повторившись пару раз, родило в моей голове вполне земной, практичный вопрос:

«Меня точно везут в лавку, а не на живописное захоронение между двух сосен?»

Дорога, петляя всё дальше от знакомого мира, казалась натянутой между реальностью и чем-то более зыбким. Вскоре ночь начала отступать, и над горизонтом загустело предрассветное марево — тусклое, серо-золотое, словно небо само ещё не решилось, хочет ли начинать новый день.