Лавка проклятых вещей для попаданки

Грибо-революция!

Решив, что борьба с хаосом мира должна начинаться не с философских раздумий, а с чего-то более насущного — например, варки еды, — я направилась на поиски кухни. Желудок уже отбивал в животе боевую дробь, как страстный барабанщик на ярмарочной сцене.

В дальнем углу лавки обнаружилась дверь, столь неприметная, что казалась нарисованной, как в плохом спектакле. Она с трудом поддалась, заскрипев так, будто затаила древнюю обиду. За ней пряталось помещение, скорее всего, некогда считавшееся кухней, но с тех пор успевшее стать то ли складом забытых вещей, то ли местом изгнания для нелюбимых кастрюль.

Пыль витала в воздухе тугими слоями, как тяжелые гобелены. С потолка свисал кривобокий крюк, вероятно, служивший вешалкой для чугунной посуды. В углу стояла печь — пузатая, закопчённая, похожая на старую тётку, которая слишком долго грелась у очага и от этого приобрела выражение вечного недовольства. На ней дремала ржаво-серая кастрюля, а рядом, сложенные кое-как, скучали глиняные миски и кружки, покрытые патиной времени и равнодушия.

В ящиках и плетёных корзинах валялись засохшие травы, крупы сомнительного происхождения и нечто, напоминающее смесь сушёного гороха с ногтями древнего ящера.

Я остановила выбор на мешочке с зерном — по запаху, консистенции и, прости господи, хрусту на зуб — оно было похоже на вполне съедобное. Почти.

– Если вздумаешь зашевелиться или петь заговоры на варку, отправишься в огонь без права на обжалование, – предупредила я крупу, не без мрачной торжественности высыпая её в котелок с водой.

Пока я раздувала огонь и пыталась уговорить древнюю печь не сгореть вместе с домом, зеркало, развалившееся на полке в другом помещении, не унималось ни на минуту.

Оно комментировало всё подряд — от моей манеры поднимать крышку до изгиба локтя при помешивании. С его стороны это было похоже на симфонию ворчания, из которой исчезли даже намёки на мелодию, остались только скрежет и зуд.

– Ну, всё, достало, – процедила я сквозь зубы и, не дожидаясь следующего словесного выпада, вернулась в основное помещение, взяла зеркало и, не особенно утруждаясь любезностями, перевернула его лицевой стороной вниз.

Сверху для верности положила объёмистый фолиант с обложкой, пахнущей пыльной кожей и старым потом магистра алхимии. Или кто тут такими книжечками увлекается?

«Проклятые амулеты Восточного Предгорья: краткий перечень, том третий», – прочитала я на обложке название, выгибая бровь.

– Ишь ты, гнёт приложила... – донесся из-под книги бубнеж с обиженным придыханием. – Вон оно как нынче: раньше дамы в корсетах в зеркало заглядывали с почтением, а теперь девки в тряпье на задворки убирают. Позорище. Я, между прочим, был приданым архимагини, а не подставкой под ногами для бездомных торговок.

Я никак не отреагировала. Ответ требовал сил, а их не было. Только лёгкая ухмылка и каша, начинавшая булькать на плите с подозрительной бодростью.

Насытившись завтраком, неожиданно приличным на вкус, если не учитывать лёгкий привкус сушёного базилика, вперемешку с ароматом старой пергаментной страницы, я решила, что пора перейти к следующему пункту существования.

Не полноценной жизни — ещё рано, — но хотя бы имитации уюта. Хоть иллюзии, что это место — не храм запустения, построенный в честь хлама и обрядов пылесборничества.

Собравшись с духом, я нашла нечто, что, возможно, когда-то считалось веником, но к моим рукам оно отнеслось с отчётливым презрением: рассыпалось, как старая мумия, при первой попытке к действию.

Вместо него я достала из углу некое шваброподобное сооружение, напоминающее смесь бердыша с тростью. Будучи обвернутым в паутину, словно в марлю, это странное орудие не внушало доверия, но, по крайней мере, не рассыпалось, а значит, прошло отборочный этап в мою армию одиночной уборки.

Я начала разгребать залежи артефактного мусора, и вскоре лавка превратилась в нечто среднее между лабораторией сумасшедшего алхимика и чердаком безумной травницы.

Стеклянные шары с плавающими в них глазами — я очень надеялась, что не настоящими — поблёскивали зловеще, как будто ждали команды к действию.

Музыкальные духовые инструменты, что, не дожидаясь внимания, взвывали сами собой: протяжно, как если бы кто-то в дальнем углу испытывал экзистенциальный кризис.

Книги с замками — чёрными, медными, с гербами и шипами — лежали в угрожающих позах, как собаки на цепи, подозрительно следящие за каждым движением.

Были и предметы, которые не поддавались ни логике, ни здравому смыслу: нечто, напоминающее скрещённую подушку с жезлом, или, возможно, боевой талисман для экстремально ленивых.

Один из них, оказался на ощупь склизкий, как слизняк, еще и шевельнулся, когда я его чуть коснулась. Тогда мне сразу стало ясно, что его лучше больше не трогать.

К счастью — или потому что все проклятия работали по отличающимся принципам, — большинство этих штуковин не выказывали желания со мной беседовать. Они могли светиться, потрескивать, менять температуру, а некоторые и вовсе исчезали с полки, чтобы через пару минут оказаться в другом углу, но... они молчали.

После разговора с зеркалом это казалось чуть ли не благословением.

К обеду я достигла той степени усталости, которую сложно измерить по шкале физической нагрузки — это было уже что-то метафизическое. Во мне взыграло не просто желание прилечь — скорее тоска по растворению в плоскости, чтобы перестать ощущать вес собственного тела и окружающего мира.

Мне хотелось слиться с доской пола, стать пятном, потерять форму и ответственность за существование.

Я разобрала свои пожитки: немного одежды, скромная кучка «ценностей» и зеркало, которому я пообещала в подробностях, что если оно издаст ещё хотя бы один комментарий, я засуну его в банке с солью, оберну вязкой чеснока и выставлю под луну. Оно, к его чести, затаилось.

Окинув взглядом завоеванное пространство, я пришла к двум неоспоримым выводам. Первый: я отчаянно нуждалась в горячей воде. Второй: мне была необходима кровать. Настоящая, с матрасом, способным не ломать позвоночник, и подушкой, не состоящей из перьев, вырванных из какой-то дохлой куры в приступе паники.