Лавка проклятых вещей для попаданки

Интересная старушка...

Я обернулась с удивление уставившись на прилавок, уставленный молоком в стеклянных бутылках, пучками зелени, корзинами с яйцами и овощами. В общем-то говоря, всем тем, на что у меня уже не хватало средств.

Но прежде чем моё настроение успело скатиться в привычную воронку «ничего себе не могу позволить», я заметила за прилавком фигуру — крохотную, будто высушенную временем. Старушка. С первого взгляда ничем не примечательная: сгорбленная, с лицом, исписанным морщинами, как карта древнего мира. Но стоило ей заговорить, и я сразу поняла: она не из тех, кто смотрел на меня с подозрением, как на оживший кошмар.

Глаза её сияли — не слепым светом бездумной доброты, а каким-то искренним человеческим теплом, как у человека, который уже всё видел, всё понял и теперь просто улыбается. На губах у неё играла доброжелательная, почти заговорщицкая улыбка — как у бабушки, которая сейчас обязательно что-нибудь подсунет вкусное, но не скажет, из чего именно.

– Ну, чего застыла? Не бойся, не укушу, – сказала она, махнув рукой, в которой держала пучок редиски. Жест получился широкий и смелый, будто она приглашала меня не просто к прилавку, а в безопасный, уютный мир. – Иди сюда. Возьми-ка редисочку. Или вон ту морковку — сладкая, как мёд, зуб даю.

Подходила я, скажу честно, как к кусту с колючками — медленно, по дуге, с опаской, присматриваясь. Кто её знает? С виду — чистый божий одуванчик. Но вдруг, на деле она окажется последовательницей злой королевы из «Белоснежки»?

– Извините, но… Мне нечем будет за это заплатить, – проговорила осторожно я, остановившись в полуметре от прилавка и с недоумением наблюдая за тем, как старушка уже складывает продукты в котомку.

– Да что ты обижаешь старуху почем зря? – вдруг экспрессивно выдала она, махнув рукой, которой держала редис.

Я тут же шарахнулась, чуть не запнувшись о собственный подол платья, не желая стать жертвой покушения, совершенного с помощью овоща.

Старуха нахмурилась, но тут же перешла от негодования к привычному старческому ворчанию, которое почему-то прозвучало даже ласково:

– Эх, девонька, да что ж ты себя так не жалеешь-то? Глянь на себя: щёчки ввалились, глаза как две тени, вся осунулась. Совсем себя извела, поди, этой вашей… как её… ди-е-той? Вот же, напасть модная! А зачем, спрашивается? Наряды, тряпки… Всё пыль. А здоровье — оно одно. Пока не потеряешь — не поймёшь. А потом поздно. Потом только гроб да отпевание. И то, если успеешь.

Я мысленно усмехнулась. Хотелось сказать, что я, в общем-то, уже успела. И гроб, и отпевание были, и даже платье соответствующее. Но вслух не стала. Пусть старушка порассуждает, ей приятно.

Однако опасаться ее перестала. Все ходить во врагах всей деревни — опыт не из приятных.

– Держи, кому говорю! – старушка ловко впихнула в мою котомку пару яиц, пахнущих сено́м, и связку зелёного лука, который, казалось, только что выдернули из грядки. – Тут тебе и яички деревенские, и морковка сладкая, и молочко у меня — хоть в пирог, хоть в ванну. Всё своё, всё с любовью. Корову я, между прочим, дважды в день дою. Не лентяйка какая-нибудь.

– Но… но я же сказала вам, что у меня совсем нет… – начала я, чувствуя, как волна стыда поднимается от пяток до макушки.

– Да что ты заладила про деньги! – отмахнулась она так, будто отгоняла надоедливую муху. – На что они мне сдались, твои медяки? Сейчас, куда ни плюнь, у каждого в подвале по амбару, в сундуке — мешки с картошкой, на чердаке — банки с вареньем. А едоков — с гулькин нос. Старики да вдовы, бабы брошенные, да с выводком мал-мала-меньше. Мы и рынок-то этот затеяли не от великой нужды, а потому что, мол, свадьба у герцога — вот, дескать, народ подтянется, оживим торговлю. Думали, подзаработаем хоть что. Ан нет. Те, кто с герцогского двора, прибежали с петухами, всё выгребли и — тю-тю! Посыльные, бывает, заезжают, да только староста их обслуживает — у него там и сыры, и наливки припасены. А сегодня, гляди-ка, позволил простому люду поторговать. Так что бери, деточка. Всё одно попортится, если не сьешь.

Я ошеломлённо кивнула, прижимая к груди котомку, отяжелевшую от даров щедрой руки, словно держала не продукты, а сундук с наградой за спасение мира.

– Эм… спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, насколько я вам благодарна. Правда, я... я обязательно отплачу. Вот сейчас сбегаю в лавку, поищу, может, ещё украшений каких осталось — попробую продать ювелиру…

– Да будет ещё тех побрякушек, – вновь махнула она рукой. – Ты, девонька, лучше словами плати, а не звонкой монетой. Мы, народ деревенский, просты, да не совсем уж бесхитростны. Тут у нас главное не медяки, а беседа — живая, свежая, как молоко в утренней кружке.

Я растерялась.

– Беседа?.. Вы хотите... поговорить?

– А то! – оживилась она, и её глаза заискрились такой неподдельной жаждой слухов, что я невольно сделала шаг назад. – У нас тут деревня… как бы это сказать… предсказуемая, что ли. Всё одно и то же. Кто курицу потерял, кто в квашню упал. А поболтать охота — сил нет. Раньше с Афанасьей, соседкой моей, хоть переругаемся, хоть перемоемся — весело. А сейчас у неё склероз. Говоришь с ней, а она только глазами хлопает — будто первый раз видит. Так что не поговорить толком. А ты — смотри-ка, свеженькая. Из города, небось? Лицо новое, язык — бодрый. Вот я и подумала…

Она сделала вид, что мнётся, но выдавало её всё — от дрожащего подбородка до того, как она почти вцепилась в прилавок от нетерпения.

– Уж больно мне интересно, – выдохнула она наконец, будто скидывала с души тайну, – за что тебя, такую молодую да цветущую, отправили заведовать этой… лавкой. Лавкой проклятой. Там же, как нам староста рассказывал, раньше только каторжников прятали. Ну, знаешь — воришек, шулеров, всяких лоботрясов. Для наказания, чтобы с чертовщиной столкнулись и духу своего больше не показывали. А ты на таких не похожа. Ты не та, что на галерах весла тёрла. У тебя спинка прямая, руки тонкие, да и лицо… не замызганное. Ну, скажи по правде, не страшно тебе там одной-одинёшенькой жить?