Лавка проклятых вещей для попаданки

Пора навестить несостоявшуюся невесту!

Мои слова поверили управляющего в еще больший шок. Оуэн едва заметно вздрогнул, поклонился еще ниже и, кажется, едва не подавился слюной, когда отвечал:

– Как прикажете, ваше сиятельство.

Я медленно отвернулся к окну, глядя, как свет играет на стекле, будто пытаясь уговорить меня на благородный поступок. Увы, это было не про меня.

– И да, Оуэн, – бросил я, не оборачиваясь. – Не объявляй об этом пока. Пусть готовятся, волнуются. Я сам скажу, когда будет нужно. Они еще пожалеют, что решили обманом подсунуть мне не ту невесту.

Управляющий, потрясённый, как канарейка после грозы, согласно кивнул и поспешно вышел, будто за ним гнались тени всех герцогов моего рода.

Оставшись один, я вновь опустился в кресло и отодвинул в сторону всё, что напоминало о церемонии: бланки с именами гостей, список подношений, букеты и ленточки – как будто это был не замок, а парикмахерская перед большим визитом.

На столе остались только дела герцогства: контракты, приказы, донесения из пограничных деревень и списки продовольствия. Всё то, что действительно имело значение. Это было единственное, чему я доверял, — не людям, не фамильным союзам, не попыткам снять проклятье, а чётким, понятным системам, где за каждой цифрой стояло действие, за каждым документом — логика.

Я принялся за работу с тем вниманием, которое не удавалось выжать ни из одного светского разговора. Цифры, графы, подписи… Это успокаивало. Мир, который хотя бы делал вид, что в нём есть порядок.

Обед я велел принести в кабинет. Выйти в зал и снова слышать визгливую болтовню Лирейн? Нет уж. Пусть репетирует свою безупречную улыбку перед зеркалом. Возможно, оно её в этом поддержит.

А я пока продолжал работать, ощущая странное, вязкое напряжение в груди. Нечто, напоминающее любопытство… нет, не чувство — тень чувства, отблеск того, что, как мне всю жизнь твердили, мне недоступно. Оно зудело где-то под кожей, как заноза, которую не вытянуть — можно только притвориться, что не замечаешь.

Тем временем за окнами, окрашенными алым маревом заката, солнечный диск медленно скользил за горизонт. Оставаться в кабинете дольше не имело смысла.

Я поднялся и направился в главный зал, где толпилась публика — разряженная, душная, лицемерно взволнованная.

Меня встретило одуряющее смешение ароматов духов, дорогих вин и претензии на благородство. Все эти знатные особы, обтянутые шёлками и глупым самомнением, уставились на меня с такой жаждой одобрения, что мне захотелось вытащить меч и перерезать атмосферу, как чересчур плотную завесу.

Посередине зала блистала Лирейн. Она стояла на фоне цветочных арок, будто дорогое украшение, заказанное по каталогу. На ней было платье цвета взбитых сливок с кружевной отделкой и жемчужными подвесками, которые угрожающе качались при каждом вдохе. Лицо сияло искусной улыбкой: блестящие глаза, намётанные ресницы, надутые губки.

Рядом кто-то восторженно ахнул. Кто-то ещё даже похлопал — то ли ей, то ли нервно по коленке.

– Вы наконец-то пришли, Ваше Светлей… – начала она, жеманно наклонив голову, словно собиралась прядями волос вымести у меня перед ногами ковёр.

– Довольно, – оборвал я её, как щелчком заглушают надоевшую мелодию.

В зале воцарилась звенящая тишина. Несколько гостей, явно не ожидавших такой интриги, умудрились одновременно поперхнуться легким вином, и в воздухе повисло некое коллективное «что сейчас было?». Пожилой маркиз у колонны неловко хмыкнул, кто-то в углу уронил бокал, а дама в лавандовом вслух охнула и осенила себя крестом.

Некоторые начали переглядываться, явно отметив, что я не в церемониальном камзоле, не в вышитом плаще, не в праздничных перчатках, а в обычном (по моим меркам) костюме. Без особых знаков, но с особым выражением на лице, которое предвещало бурю.

– Дамы и господа, – произнёс я, отчеканивая слова так, чтобы каждый ощутил их хрупким стеклом по нервам, – вынужден сообщить: сегодняшняя церемония не состоится. Расходитесь.

Слова повисли в воздухе и обрушились на присутствующих, как камень в спокойную воду. Несколько гостей подались вперёд, будто не расслышали. Один молодой барон тихо прошептал «что?» и оглянулся, как будто надеялся, что это — розыгрыш. Шутка. Спектакль. Всё что угодно, только не правда.

Лирейн застыла. Её лицо — идеально припудренное, вылепленное, натренированное — пошло трещинами, как фарфор при ударе. Глаза округлились, губы задрожали, плечи вздёрнулись. А потом случился взрыв.

– Что?! Вы не смеете так поступать со мной! Я… я приехала к вам! Мой папа составил с вами договор! Вы не можете! – её голос взвился до частоты, способной разбивать бокалы. И, кажется, один действительно треснул.

Я медленно повернулся к ней, сдерживая зевок не из вежливости, а потому что он показался бы слишком доброжелательной реакцией.

– Дорогая, ты переоцениваешь значение своего приезда, – процедил я с ледяной, ленивой усмешкой, в которой не было ни одной ноты сочувствия. – Я ничего тебе не должен. Ни тебе, ни твоему отцу. Возвращайся в своё милое графство и передай графу Дарнел, что мне нужна моя истинная невеста, а не вторая дочь, подсунутая вместо первой. Иначе… скажем так, ты и твоя семья лишится своих земель. Давно думал о расширении своей территории.

Зал ахнул. Кто-то уронил веер. Кто-то другой, особо впечатлительный, кажется, потерял сознание. А я наслаждался этой тишиной — оглушительной, с привкусом грядущего хаоса.

Но участвовать дальше в этом спектакле я не собирался. Резко развернувшись, я покинул зал, игнорируя за спиной поток ругательств и всхлипов, исходивших от отвергнутой девицы.

Однако с каждым шагом моя привычная холодность странным образом отступала, сменяясь острой и почти ядовитой заинтересованностью. Я не мог избавиться от назойливой мысли о том, что изнеженная, воспитанная в шёлках и кружеве графская дочь сейчас вынуждена справляться с тяжёлой и грязной жизнью в проклятой лавке, полной магических диковинок и сомнительных соседей. Что она вообще могла противопоставить такой участи? Мои губы скривились в презрительной улыбке — наверняка бедняжка даже не умеет зажечь огонь, не говоря уже о том, чтобы выживать среди чертовщины.