Лавка зелий попаданки

4. Обустройство

Я толкнула скрипучую дверь плечом. Она поддалась с тяжелым, протяжным стоном, словно сопротивляясь моему приходу.

В доме пахло затхлостью, сыростью и медленно разлагающейся старой древесиной. Воздух был густым, спертым, с привкусом плесени и заброшенности.

Внутри царила полутьма. В углу виднелась старая печь, покрытая сеткой трещин. Казалось, она остыла уже давным-давно и разучилась греть еду или чьи-то руки. Рядом валялись стулья, чьи ножки были изгрызены временем. И, возможно, крысами.

На полу невидимой рукой был наметен толстый слой пыли, скрывающей доски. Паутина свисала с потолка грязными лоскутами, цепляясь за пустые балки, как будто сама природа пыталась запечатать это место в забвении.

Я сделала несколько осторожных шагов. Каждый шаг отзывался глухим эхом под сводами дома, и казалось, что весь дом слушает меня — чужачку, посмевшую войти. Половицы скрипели под ногами, будто жалуясь на мое вторжение.

Дом был пустым, темным и холодным, как заброшенный склеп или каменное подземелье. Лишь сквозь треснувшие оконные стекла пробивались узкие, пыльные полосы света, которые не приносили тепла, только подчеркивали заброшенность этого места. Затхлый воздух лип к лицу, будто живой, и хотелось броситься назад и оказаться как можно дальше от этих стен.

Почему дом Агаты выглядел настолько покинутым? Разве она не умерла совсем недавно? Мистер Гоббс ничего не говорил о том, что она могла жить в каком-то другом месте. Но разве можно было жить… здесь? Среди паутины, пыли и холода? Да я и не видела вокруг ни следа жизни, ни следа былого присутствия человека.

Что-то здесь не так…

На сердце было тягостно. Казалось, что стены, безмолвные свидетели чужой жизни, смотрят на меня. Даже… оценивают меня. В голове промелькнула неприятная, жгучая мысль: может, я зря пришла сюда? Может, это место само хочет остаться забытым?

Но выбора у меня не было.

Засучив рукава, я принялась за дело. Бегло изучив доставшийся приусадебный участок, наткнулась на нечто вроде сарая. Отыскала там полусгнившее деревянное ведро. С ним в руках подошла к старому колодцу, находящемуся тут же, на моей земле. Вода в нем оказалась мутной, пахнущей железом и гнилой листвой, но выбирать было не из чего. Я наполнила ведро и вернулась в дом.

Работа началась.

Вернувшись в дом, я начала отмывать пол от вековой грязи. Занятие это было непростым. Тряпка моментально становилась черной, вода в ведре густела и воняла болотом. Пыль вздымалась в воздухе, оседая на лицо, щипала глаза. Я чихала, кашляла, но продолжала.

Грязь въелась в дерево так глубоко, что казалось, ее не отмыть вовеки. Каждый взмах тряпкой был борьбой — не только с пылью, но и с гнетущим чувством чуждости, давившим на грудь. Казалось, сам дом сопротивлялся, не желая, чтобы я здесь находилась. Доски под ногами жалобно скрипели, иногда громко трещали, как будто предвещая беду. Тени в углах шевелились, когда я проходила мимо. Я старалась не смотреть на них.

Когда я наконец закончила, за окном уже сгущались сумерки.

Я скинула на пол свой потертый плащ, опустилась на него и устало уставилась в окно. Тусклый свет закатного солнца окрашивал все вокруг в ржаво-красные тона. В этом свете все вокруг казалось мертвым и безнадежным.

И все же было что-то еще — неуловимое, но настойчивое. Ощущение, будто за мной наблюдают. Не соседи, не случайные прохожие. А сам дом. Или... сама земля.

Что бы ни пряталось в этом доме, оно не хотело видеть меня здесь.

Я решила выйти на улицу. Предлог — получше рассмотреть, что представлял собой обещанный мне участок земли. Истинная причина — уйти подальше от этих давящих стен.

И как, скажите на милость, мне здесь жить?!

Тропу, ведущую за дом, почти полностью поглотила дикая природа. Колючие кусты цеплялись за одежду, сухая трава хрустела под ногами. Земля была твердой, потрескавшейся. Я шла, с трудом продираясь вперед, пока наконец не вышла на небольшое открытое пространство.

Огородом это назвать можно было только с очень большой натяжкой.

Большая часть земли там казалась мертвой. Ни одной травинки, ни одного зеленого побега. Только плотная, серая, словно выжженная почва.

Но в дальнем его краю колосились растения, которые сразу же привлекли мое внимание. Первым в глаза бросился куст с листьями, напоминающими резные кружева ярко-малинового цвета. Листья переливались на солнце, как драгоценные камни, а на кончиках стеблей висели крошечные, почти прозрачные колокольчики.

Неподалеку, в тени старой яблони, тянулись вверх тонкие стебли с листьями, напоминающими раскрытый веер. Сами листья были изумрудно-зелеными, а вокруг них, словно ожерелья, располагались бутоны, похожие на маленькие светящиеся шарики. А рядом, в тенистом уголке, рос куст с широкими, бархатистыми листьями глубокого синего цвета, на которых, словно жемчужины, мерцали капли росы.

Словно завороженная, я медленно опустилась на колени. Холод земли проник сквозь тонкую ткань платья, но меня это не беспокоило. Какое-то странное чувство тянуло меня к этой земле. Возможно, это чувство принадлежало не мне, а… Эльзе.

Подчиняясь ему, я провела рукой по почве. В тот же миг сквозь меня прошел болезненный импульс. Острая, жгучая боль пронзила ладонь, будто я коснулась раскаленного металла или плесени, разъедающей плоть.

Я вскрикнула и резко отдернула руку. Но боль продолжала пульсировать, будто яд уже проник глубже, в самую плоть. Кожа на ладони покрылась пятнами — сперва алыми, потом стремительно темнеющими до багрово-черного.

Там, где я коснулась земли, она словно шевельнулась — медленно, вязко, как поверхность болотной трясины. На миг мне показалось, что земля дышит.

Меня охватила паника. Я попятилась, спотыкаясь, пока не уперлась спиной в низкий каменный забор, который раньше служил границей участка. Сердце колотилось в горле, руки дрожали. Раненую ладонь я прижала к груди.

Что это?

Что случилось с этим местом?