Лавка зелий попаданки

18. Истина где-то рядом

Несмотря на то, что у меня уже была парочка любопытных (и многообещающих) ингредиентов, для начала мне нужно было выбрать зелье попроще. Такое, которое у меня захотят приобрести.

Определиться с выбором помог случай… и, самую малость, Теодор.

Когда я в очередной раз пришла в лавку, он встретил меня своей привычной позой, утопая в кресле с каким-то очередным трактатом в руках и положив скрещенные в щиколотках ноги на скамейку.

А еще меня ждало весьма нетривиальное приветствие:

— Ты из тех, кто не выполняет свои обещания, да?

— Эй, что за обвинения с утра пораньше? — возмутилась я.

— Ты предпочла бы получить их после полудня? — небрежно осведомился Теодор.

Я закатила глаза.

— Ты о чем?

— Да так. — Он притворно вздохнул. — Всегда тяжело разочаровываться в людях. Доверяешь им, впускаешь в свой дом, а они…

Закатывать глаза дальше было уже некуда, поэтому я утомленно спросила:

— К чему эта драма?

Бенедикт, сидящий на жердочке у окна, кашлянул, что в его случае иногда означало смех. Такой, весьма едкий и саркастический.

— Дай переведу. Ему все наскучило и…

— Осточертело, — добавил Теодор.

— Поэтому он придумывает тайны там, где их нет.

— А, ты про записи тети Эл… Агаты? — наконец поняла я.

Вот только я сомневаюсь, что они вообще существуют.

Я заинтересованно взглянула на него.

— А ты что, в столице работал следователем? — Я задумалась, знают ли в этом мире такие слова. — Ну, кем-то вроде детектива?

Бенедикт заквохтал так сильно, что едва не свалился с жердочки. Я не сразу поняла, что он умирает от смеха. Даже крыло на живот положил, словно подражая людям.

— Теодор — детектив! Хах! Смешнее шутки я сроду не слышал.

— Замолчи, — опасно сузив глаза, проговорил Теодор.

Его фамильяр, однако, не угомонился.

— Впрочем, предположение, что он работал в столице — тоже непло… Ох!

Уворачиваясь от летевшей в его сторону книги, Бенедикт резко взмыл ввысь. Так стремительно, что даже, бедняжка, потерял одно перо.

— Перестань швыряться в меня чем попало! — возмутился он.

Сегодня мы занимались этим по очереди.

— Ты предпочитаешь, чтобы я швырялся в тебя чем-то конкретным? — тем же тоном, каким он недавно обращался ко мне, осведомился Теодор. — Не испытывай мое терпение, иначе я буду продолжать испытывать твои рефлексы.

Бенедикт обиженно что-то проворчал. Я шагнула к нему и успокаивающе погладила по перышкам. Словно ища утешения, сова прижался ко мне.

— Дамский угодник, — фыркнул Теодор.

— А ты грубиян! — набросилась я на него. — Как можно так обращаться со своим фамильяром, да и просто живым созданием?

— Ты на его стороне, да? — мрачно спросил он. — Лучше честно признайся, что я тебе не нравлюсь.

Ну… вообще-то ровно наоборот. И это даже несмотря на его ужасный характер!

Он был раздражающе ленив, вечно ироничен, не терпел глупых вопросов и по трижды в день повторял, что вообще-то не обязан никому помогать. Но... все же помогал. И делал это с такой небрежностью, что от этого только сложнее было устоять.

Порой Теодор так внимательно смотрел на меня, пока я возилась с травами, что, казалось, на коже останется ожог. Время от времени зелья у меня не получались. И тогда он, не утерпев и оставив где-то по пути маску равнодушия, вставал рядом, чтобы ткнуть пальцем в строку книги, которую я упустила, или найти неточности в моих замерах (а делать это часто приходилось на глаз).

Тогда его дыхание касалось моей шеи, а в голосе отчетливее звучали хрипловатые нотки. Сердце в такие моменты начинало биться как бешеное. Я, конечно, изо всех сил делала вид, что очень сосредоточена на сушеных лепестках мортелии.

— Вот так, не сыпь всю сразу, — говорил он мне вчера, перехватывая мою руку.

Его ладонь была теплая, и он держал мои пальцы аккуратно, с почти нежной осторожностью, которая выбивала почву из-под ног.

— Это не похлебка, Мари Эльза, а травяной настой. Не сыпь ингредиенты лихорадочно, будто перед тобой сидит голодный оборотень, и если ты не дашь ему суп, то он съест тебя. Правильное зелье требует терпения. А мое кончается, когда я вижу чужую небрежность.

— Какая у тебя, оказывается, чувствительная натура, — не без ехидства отозвалась я.

И, повернувшись, снова поймала на себе его взгляд — долгий, скользящий. В такие минуты мне хотелось отвернуться и… продолжать смотреть ему в глаза, замереть и податься к нему одновременно.

В его зеленых глазах таилась вечная насмешка, но иногда на самой их глубине проскальзывало нечто мягкое, хрупкое. Казалось, Теодор сам не отдавал себе в этом отчета.

Иногда он ворчал, что я вечно задерживаюсь допоздна в его лечебнице (и, по совместительству, доме) и мешаю ему нормально отдыхать. Но, когда он уходил в спальню, я замечала на прилавке кружку с моим любимым травяным чаем.

Однажды я уснула за книгой прямо в его кресле — никак не могла разобраться, в чем моя ошибка и почему у меня упорно не получается зелье от бессонницы. Весьма иронично, если подумать. Когда я проснулась, меня кто-то укрыл пледом, а в камине потрескивал огонь. Я тогда не сказала ничего. Мы оба сделали вид, что ничего такого не произошло.

Наши шутливые перебранки стали неотъемлемой частью нашей рутины. Да, порой Теодор раздражал меня. И порой очень сильно — до злости, до дрожи в пальцах. Но и притягивал — смесью ума, сарказма и непринужденной заботы. Он был загадкой, которую я и не хотела разгадывать, и не могла выбросить из головы.

Но я не собиралась влюбляться! Уж точно не сейчас, не в чужом мире, где я должна была для начала разобраться со своей собственной жизнью и собственным будущим. Я просто не могла отдать свое сердце тому, кто сам, возможно, не знает, что с ним делать.

И вообще, я дала себе клятву — никакой романтики. Никаких привязанностей и душевных потрясений.

Так, я, кажется, отвлеклась. О чем мы вообще говорили? Ах да!