Лавочка мадам Фуфур. Технари-колдуны

Попробуй удачу на вкус. Веник

Я лопатками ощутил, как дверное стекло растворяется за моей спиной, и почувствовал, как волосы встали дыбом: сквозь прозрачные стены белела туманная глубина под рельсами эстакады. Кто-то из пацанов, падая, случайно попал по кнопке открытия дверей.

Я извернулся, кое-как стряхнул с себя парней и в последний момент рывком выбрался из груды тел, вывалившись на платформу. Счастье, что, когда открылись двери, поезд был уже у следующей станции, а не на середине перегона. Не успел я об этом подумать, как двери вновь сомкнулись у самого моего носа.

Я отпрянул, глупо наблюдая, как вагоны, ускоряясь, проносятся в каком-то сантиметре от меня. Ещё несколько секунд, и, не сообрази я отползти от края, меня смело бы воздушным потоком. Из неведомых глубин памяти вспылили слова моей учительницы физики: «Не стойте рядом с поездом. Не думайте, что законы физики посмотрят на то, что вы такие красивые…»

Минута — и я почти пришёл в себя. Решил дождаться другого поезда: на случай разминки у нас с Тони существовало правило ждать друг друга на конечной. Но когда передо мной остановился следующий поезд, оттуда никто не вышел, и двери не открылись. Со смесью страха и иронии я подумал, что мы с Антоном словно поменялись местами: мой пропуск был у него. А я был один.

Оставалось ждать дальше.

На моё горе, вместо пассажиров следующий поезд выплюнул на платформу патруль. Стараясь не привлекать к себе внимания, я свернул за колоннаду и бросился наутёк. С гражданами без документов у патрульных ребят разговор короткий.

Перепрыгивая через ступени, я спустился вниз, выбрался на заснеженную улицу, завернул за угол станции, попетлял дворами, в которых не было ни единой двери, и наконец, уже порядком выдохшись, выбрался к другой станции монорельса. Нужно было всего-то поднялся к платформе и попасть в поезд.

Я дёрнул дверь. Не поддаётся. Дёрнул сильнее — ноль. Дёрнул в третий раз и наконец сообразил: чтобы открыть, нужен пропуск.

***

Чтобы войти в вагон монорельса, тоже нужен пропуск. Но если кто-то выходит, можно войти и просто так, хотя правила, конечно, обязывают прикладывать пропуск к считывателю в любом случае. И вот, дабы разные проныры не проникали в поезда, на двери станций тоже навесили электронные замки. Так что выйти можно беспрепятственно, а вот войти…

Итак, стоять и ждать было глупо — застывшая среди улицы точка легко привлечёт внимание патруля. Поэтому я торопливо пошёл по широкой улице под эстакадой. Сверху — океаны искусственного света, снизу — алые светлячки в темноте: огни аварийного освещения, индикаторы на шлагбаумах и гаражных воротах, тлеющие точки брошенных сигарет.

Горячая нервная энергия подгоняла меня ещё с четверть часа. Затем я пошёл медленней, в такт шагам размышляя, что делать дальше. Вернуться на станцию? Возможно, там меня ждёт Антон, а, возможно, патруль. Попытаться добраться домой? Зимней ночью такая далёкая прогулка не сулила ничего хорошего. Продолжить идти вперёд? Пожалуй, это лучшее из имеющегося. По крайней мере, так я не замёрзну, не усну и не попадусь на радары, фиксирующие бездомных и правонарушителей, пригревшихся в закоулках нашего города-реальности.

Когда я добрался до огромного подземного перехода-кратера глубоко под путями монорельса, время перевалило за полночь — об этом возвестили глухо ударившие часы на Циферблате Полиса.

Я спустился по скользким ступеням, расчищая путь среди обрывков газет и старой листвы. Вдруг подумал, что всё это выглядит, как во второсортном ужастике: подземелье, склизкие лестницы, клочки бумаги и гнилые листья… Самое пакостное было в том, что я ощущал себя вполне реальным героем — только не ужастика, а урбанистического боевика с отчётливым привкусом мыла.

Из глубины перехода веяло теплом и неслась музыка. Играла гармонь. Слившись со стеной, я сделал несколько аккуратных шагов вперёд. Невдалеке коптил плохонький аккумулятор: эллипс света вокруг гармониста подрагивал и причудливо отрисовывал его колеблющийся силуэт. Гармонь с выдохом растягивала меха, а сухие литься отбрасывали странные дёрганые тени — словно язычники плясали вокруг костра.

Я сделал ещё несколько шагов, и вдруг гармонист запел — тягучим тихим голосом, едва перекрывая музыку. Я не сразу узнал песню, хоть мелодия и была на слуху. Старик напевал её необычно, в его перепеве с трудом можно было уловить оригинал.

…У меня не было ни гроша мелочи — да и откуда бы она взялась у гражданина Полиса, города, который уже несколько лет как полностью перешёл на безналичную валюту, вшитую в чипы. Съестного, которое обычно бросали попрошайкам, у меня тоже не было. Но всё-таки я пошарил по карманам — и выгреб-таки какие-то карамельки! Откуда взялись?.. Ах, да, тайком от Тони покупал Ракушке…

Конфеты пузатыми бабочками упали в шапку с вытертой меховой подкладкой. Быстрым шагом, не посмев поднять глаз на гармониста, я прошёл мимо, в глубь перехода. А там — пахло весной! Талым, прелым, хрупко-снежным…

…Только через минуту, когда глаза пообвыклись с темнотой, я понял, почему: у люков теплотрассы, совсем близко к настоящей сырой земле, пробивалась трава. Хотя там, на поверхности, над эстакадой, уже совершенная зима…Выходит, внизу весна вправду не прекращается? А я думал — сказки.

Переход тянулся всё дальше, и, судя по запаху плесени и тёплой влажной земли, уходил вглубь. Я начал было подумывать о том, чтобы вернуться, но вспомнил про гармониста — я не хотел больше слышать его печальной песни; она щемила и тоскливо о чём-то напоминала… К тому же кто сказал, что здесь опасней, чем снаружи. По крайней мере, здесь тепло.