Лавровый дом.

Глава 1.

Глава 1

Карета тряхнула так, что он машинально упёрся ладонью в сиденье, хотя уже знал: это бесполезно. Дорога не собиралась становиться ровнее, а тело — привычнее. Всё вокруг оставалось чужим и слишком настоящим одновременно, будто кто-то нарочно убрал последний слой сна, оставив только плотную, тяжёлую реальность.
Он сидел прямо, с тростью между коленей, и смотрел на собственные руки. Руки были красивые — ухоженные, с длинными пальцами, без мозолей, с ногтями, подстриженными аккуратно, как у человека, который привык, чтобы на него смотрели. Он сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. Чувствительность была полной. Боль от удара кареты о камень отдалась в пояснице, в шее, в висках. Значит, не сон.
Он выдохнул медленно, через нос, как делал всегда, когда нужно было не паниковать, а думать.
— Ударился… — пробормотал он на итальянском, почти беззвучно, проверяя собственный голос. Глубокий, ниже, чем был у Джузеппе. Приятный. Опасный.
Он провёл ладонью по груди. Ткань камзола была плотной, тяжёлой, с вышивкой по краю — золото, не нитка, а настоящий металл, чуть шероховатый под пальцами. Под камзолом — жилет, под ним — рубашка из тонкого батиста. Кружево на манжетах было мягким, хорошо отбеленным, не царапало кожу. Такая рубашка стоила дорого. Он это знал не из снобизма — из памяти. В XXI веке такие вещи шили разве что для музеев или очень богатых людей.
Запах. Он снова уловил его — густой, сладковатый, с нотами мускуса, амбры, чего-то смолистого. Мужские духи, тяжёлые, почти навязчивые. Он поморщился. Это было не его. Это было… Калиостро.
— Спокойно, — сказал он себе уже по-французски, проверяя, как язык ложится во рту. Лёгкий акцент был, но не мешал. — Спокойно. Сначала — факты.
Факты были простые и одновременно чудовищные.
Он жив.
Он не сошёл с ума — по крайней мере, не так, как обычно описывают сумасшествие.
Он не в XXI веке.
И, судя по одежде, карете и дороге, он действительно в России XVIII века.
Он прикрыл глаза на секунду и начал считать.
Если Калиостро ехал в Россию… Это вторая половина XVIII века. Екатерина. Двор. Мода на чудеса, магнетизм, месмеризм, алхимию, шарлатанов. Его там принимали. Его слушали. Его… потом разоблачили? Нет. В России его вроде бы не казнили. Но он прекрасно знал, чем заканчиваются такие игры в целом. Или тюрьма, или ссылка, или смерть — не всегда официальная.
А он хотел жить.
Карета снова тряхнула. За стенкой послышался приглушённый голос, что-то быстрое, на французском. Он различил отдельные слова — «дорога», «постоялый двор», «остановка».
— Мы остановимся? — спросил он громче, на французском, и сам удивился, как спокойно это прозвучало.
Карета замедлилась. Колёса заскрипели, потом остановились. Дверца открылась, впустив внутрь холодный воздух и серый свет.
— Да, маэстро, — Франсуа стоял чуть в стороне, сняв шляпу. Невысокий, коренастый, с живыми глазами и цепким взглядом. — Лучшее место на этой дороге. Не город, но и не деревня. Тепло, еда, лошади сменить можно.
Он кивнул, выбираясь наружу. Земля под ногами была утоптанной, влажной. Где-то рядом фыркнула лошадь. Постоялый двор выглядел приземистым, тёмное дерево стен, крыша, покрытая дранкой, над входом — вывеска с выцветшим изображением кружки. Запахи смешались сразу: дым, сено, лошадиный пот, варёная каша, кислое пиво.
— Хорошо, — сказал он. — Здесь подойдёт.
Франсуа посмотрел на него внимательно, с лёгким прищуром.
— Вы… уверены, маэстро? — осторожно спросил он. — Мы обсуждали город. Там связи. Там публика. Здесь… глушь.
Он поймал себя на том, что слово «глушь» его не пугает, а наоборот — успокаивает.
— Я ударился головой в карете, — сказал он ровно, не поднимая голоса. — И кое-что помню, а кое-что — нет. Это бывает, Франсуа. Не смотри так. Мне нужно время.
Франсуа кивнул, принимая объяснение без споров. Умный. Опасный, но умный.
— Как скажете.
Внутри было тепло. Полы скрипели под сапогами. Он прошёл к столу, сел, положив трость рядом. Подошла хозяйка — плотная женщина с усталым лицом и цепким взглядом. Он заказал еду, не задумываясь: похлёбку, хлеб, тёплое вино. Слова сами ложились правильно.
Пока ждали, он смотрел на Сергея.
Молодой. Высокий, чуть сутулый, как все, кто слишком рано вырос. Волосы светлее, чем у него, глаза — серые, настороженные. Он сидел прямо, но напряжённо, будто готов в любой момент вскочить. Этот парень не был слугой в привычном смысле. Он был сыном, который возвращается к матери. Это чувствовалось в каждом его движении.
— Ты говорил, — начал он, будто продолжая разговор, — что едешь к матери.
Сергей поднял на него взгляд.
— Да, господин. Она одна. Поместье… — он замялся, подбирая слова. — Дела идут плохо.
— И ты не против, если я поеду с тобой? — спросил он прямо.
Франсуа резко повернул голову. Сергей удивился, но быстро взял себя в руки.
— Если… если вам это удобно, — ответил он осторожно. — Мать будет благодарна. Но это далеко от столицы.
— Тем лучше, — сказал он. И понял, что это правда.
Еду принесли. Он ел медленно, прислушиваясь к ощущениям. Вкус был простой, грубоватый, но сытный. Тело принимало его без протеста. Он пил вино маленькими глотками, чувствуя, как тепло расходится по груди.
— После остановки заедем в город, — сказал он Франсуа. — Ненадолго.
— В город? — Франсуа оживился. — Тогда, может, всё-таки…
— Ненадолго, — повторил он. — Мне нужно сменить часть вещей. И кое-что продать.
Он снял перстень с пальца и положил на стол. Золото. Камень — тёмный, глубокий, возможно, сапфир. Работа тонкая. Он знал цену таким вещам. И знал, что они ему не нужны.
Комната, которую ему выделили, была небольшой. Деревянная кровать, стол, сундук. Он закрыл дверь, сел, открыл сундук.
Внутри — целая жизнь другого человека.
Монеты. Серебро, золото. Он перебирал их, звеня тихо, считая автоматически. Были и рубли — тяжёлые, с чётким чеканом. Украшения: браслеты, цепочки, серьги. Женские. Дорогие. Он поморщился, но аккуратно сложил всё в отдельный мешочек.
Часы на цепочке. Красивые. Он поднёс их ближе, открыл крышку. Механизм был сложный, тонкий. Такие часы можно оставить. Они были… правильные.
Одежда. Камзолы, жилеты, плащи. Он провёл рукой по ткани, различая на ощупь шерсть, шёлк, бархат. Оставить — минимум. Продать — остальное. Ему не нужна была эта мишура. Не сейчас.
Он сел на край кровати, опёрся локтями о колени и закрыл лицо ладонями.
— Хорошо, — сказал он себе тихо. — Хорошо. Значит, так.
Город оказался небольшим, шумным, с узкими улицами и низкими домами. Он шёл уверенно, будто всегда здесь был. Франсуа следовал рядом, иногда бросая на него быстрые взгляды.
Ростовщик принял их без лишних слов. Взвесил, оценил, покрутил в руках украшения. Торг был недолгим. Он знал, когда остановиться.
Из лавки он вышел уже другим человеком.
Одежда стала проще. Камзол — тёмный, добротный, без вышивки. Рубашка — всё ещё батистовая, он не смог отказаться от этого удовольствия. Жилет тёплый, подбитый. Он купил меховую жилетку — зима в России не прощает глупости.
Когда они снова ехали, он смотрел в окно кареты на поля, леса, редкие дома.
— Франсуа, — сказал он спокойно. — Если хочешь уйти, сейчас самое время. Я не держу.
Франсуа усмехнулся.
— А вы, маэстро… вы уверены в своём решении?
— Да, — ответил он. И впервые это слово не требовало подтверждений.
Он знал: впереди не было плана. Было только желание выжить. Построить основу. Дом. Не легенду — жизнь.
И это, пожалуй, пугало его меньше всего.